Соло на гитаре

***

С мамой уже неделю играем в молчанку. Она смотрит на меня когда с презрением, когда с жалостью. Я тоже не рвусь разговаривать, прячусь в своей комнате, зависаю в компе, хотя больше смотрю кино. Или читаю мангу. Про однополую любовь. Завтра первый день на работе. Таки взяли на мойку машин, хотя предупредили, что это до выхода из отпуска основного работника, а это где-то на две-три недели. Ну хоть что-то. Гитара стоит, даже ни разу не расчехлял. Надо бы вернуть через Люсю, но что-то держит меня и оттягивает момент. Она несколько раз звонила, просила поговорить с братом, но я сказал, если хочет она со мной общаться, пусть эту тему не поднимает. Прекратила. А я так хочу его увидеть. Хотя бы одним глазком. Хотя бы на минуточку. Но держу марку. Вот и первая рабочая неделя подходит к концу. Ещё пару часов, и домой. В кармане приятно зашуршали первые чаевые — небольшие, но заработанные честным трудом. Честно сказать, это куда сложнее, чем я представлял. На заправке нас несколько, и старожилы уже собрали себе постоянных клиентов, так что новичкам, вроде меня, остаются «объедки»: мелкие заказы или быстрая мойка. Но иногда везёт — попадается полный комплекс, когда нужно машину и снаружи вычистить, и внутри. Хозяин, кстати, оказался не жмотом: обещал платить каждую неделю, без задержек. Завтра выходной, и я, кажется, только об этом и думаю — отоспаться как следует. По десять часов работы каждый день и запах бензина с соляркой, который въелся в одежду и кожу, для моего организма оказались испытанием. Надеюсь, к сентябрю эта «премудрость» выветрится, иначе никто и близко не подойдёт. — Привет, Кирилл. Рядом с заправляющимся стареньким «пирожком» (о боже, такие ещё ездят), стоял мужчина и, улыбаясь, смотрел прямо на меня. — Здравствуйте, — ответил я, вглядываясь. — Не узнал? Андрей Викторович. Стройка. Бутерброд. Деньги на баню. Я на миг застыл, ошеломленный. Неужели это тот самый бомж, которому я когда-то помог? Вот что баня делает с человеком… и работа. Да, работа определённо облагораживает. — Простите, сразу и не признал, — выдавил я наконец, стараясь скрыть растерянность. — А вы теперь работаете? Поздравляю. — Да вот, всё благодаря тебе, Кирюха. Отмылся и пошёл искать хоть какую-то подработку. Взяли на испытательный срок, на полставки. Живу теперь в общежитии — ну, тот же бомжатник, только покультурнее, — усмехнулся он, кивая. — Там узбеков и братанов много… но мне главное, что крыша над головой есть. Я чувствовал, как во мне поднимается тёплое чувство. Наверное, от того, что кому-то реально помог. — А ты, смотрю, тоже время зря не теряешь? Молодец. Ну что, помоешь мне стёкла? Я вымыл стёкла его машины, хотя они и так блестели. Похоже, он просто искал способ как-то отблагодарить меня, всунув в карман пару купюр. Я хотел вернуть их, но Андрей Викторович удержал мою руку, будто говоря: «Пусть будет». — Ну, как там твоя любовь? Для неё стараешься? Или какие планы у тебя? — спросил он с хитрой полуулыбкой, прищурившись. — Любовь? — Я на секунду замешкался. Совсем забыл, что в первый раз мы встретились как раз из-за неё, из-за тех самых не вовремя прорвавшихся слёз. — Да разве это любовь? Чушь это всё. Андрей Викторович понимающе покачал головой. — Зря ты так. Всегда себе шанс давать нужно. Может, ты просто пока не разобрался? Чего-то не заметил? Не переживай, твоё от тебя не уйдёт. С этими словами он ещё раз улыбнулся, сел в свою потрёпанную, но теперь ухоженную машину и уехал. Я стоял, чувствуя, как его слова отдаются странным теплом в груди. Он, кажется, действительно что-то понял, раз нашёл в себе силы подняться и отмыть свою жизнь до блеска. А я? Что я сделал, чтобы разобраться? Даже в сторону Никиты смотреть боюсь, не то что подойти и поговорить. * — Леха, ты что завтра вечером делаешь? — как бы между прочим спрашиваю приятеля — Собираюсь с новой подружкой куда-нибудь завалить. А что, есть планы? Для тебя я освобожу вечер. — Да… Я тут подумал, может сходим, посидим в одном месте? — Не вопрос. Куда и во сколько? Я не стал сильно заморачиваться с одеждой — всё равно не во что, выбрал свои чёрные джинсы и новую футболку. Когда мы встретились, я заметил, как друг удивился. Услышав, куда я его веду, он чуть замер, а потом расплылся в широкой ухмылке. — Не ожидал, что ты захочешь туда снова заглянуть. — Хочу дать себе шанс. Да и проверить кое-что, — уклонился я от разъяснений, надеясь, что он не будет копать глубже. Перед входом в «Белую ночь» уже топтались люди, кто-то курил, переговариваясь. Мы прошли внутрь, и охранник молча кивнул нам. Спустились в полутёмный зал, где свободных мест было едва ли пара. Лёша заказал нам по слабоалкогольному коктейлю, и мы, облокотившись о стойку, молча оглядывали зал, лениво потягивая напиток через трубочку. Жидкость была терпкой и слабо обжигающей, будто пробуждала всё, что пряталось в глубине. Собраться с духом и снова ступить в это место оказалось непросто. Я долго подготавливал себя — настраивал, медитировал, чтобы отбросить страх. Но на самом входе волна накатила: от пальцев ног пробежала к горлу и, застряв, неприятно комом поселилась внутри. Лишь когда сделал первый глоток, почувствовал, как напряжение отпускает, и сумел немного расслабиться. У фортепиано сидела всё та же женщина, с той же строгой осанкой, но играла теперь что-то новое — всё в том же джазовом стиле, но с добавлением свежих нот, словно о чём-то нашёптывающих залу. Мы уже допивали второй коктейль, когда Лёха вдруг потянулся и сказал, что отойдёт в туалет, кивая в сторону коридора. Под громкие аплодисменты джазистка закончила мучить клавиши и исчезла в полумраке, уступив сцену следующему исполнителю. Через несколько минут на импровизированную сцену вынесли два стула, и на них уселись парни с гитарами. Никто из них не был похож на моего бывшего. Как только они начали играть, по коже побежали мурашки. Струны звенели так чисто и проникновенно, что я, не отрываясь, следил за их руками, ловя каждый аккорд, каждое касание. Лёша вернулся, но я этого даже не заметил. — Классно играют, — услышал я его голос рядом и вздрогнул. Музыка как раз затихла, но парни оставались на сцене, готовясь к следующей песне. — Ты пришёл посмотреть на него? — осторожно спросил Лёха. Я молчал, опустив глаза. — Его здесь уже нет. Он ушёл сразу же после того… И та рыжая — не была его девушкой. Это дочка владельца кафе. Она просто помогла ему сюда устроиться. Он терпел её только ради работы и тебя. — Хватит. — Горечь подступила к горлу. — Теперь я ещё и виноват, да? Я махнул бармену, чтобы повторил заказ. — Может, уже достаточно? — тихо, но настойчиво спросил Лёша. — Ты забыл, что с тобой было после прошлой попойки? — Заткнись, Лёш. Я знаю, сколько мне можно. И сколько нужно. Алкоголь быстро ударил в голову. Более крепкий напиток шёл тяжело, язык начинал заплетаться, и мысли путались в какой-то тяжёлой пелене. Завтра на работу, но мне было всё равно. В крайнем случае — приду после обеда. — Спи, горе-алкоголик. Я позвоню твоей маме, скажу, что ты у меня, — ворчал Лёха, укладывая меня на кровать. Я вцепился в его руки, почти умоляя: — Лёш, не оставляй меня. Спой мне что-нибудь… колыбельную, а? Я слышал, как он вздохнул, но не ушёл. Ещё в полудреме, с заплетающимся языком, выпалил: — А можно я тебя поцелую? Мы же друзья, да? Просто дружеский… поцелуйчик. Хотя нет… Ты же так не умеешь — кры-ше-снос-но, улет-но, бомби-чес-ки. Никто так не умеет… только он… Слова расползались, голова моталась из стороны в сторону, и как только коснулся подушки, всё завертелось ещё сильнее. Казалось, меня уносит куда-то далеко, в бескрайний космос, где наконец можно забыться, забыть обо всём. Хорошо, что я не буйный пьяница. В таком состоянии мне только тёплое и мягкое место подавай, чтобы уткнуться и провалиться в тишину… Но пробуждение было беспощадным. В голову, раскалывающуюся от боли, одна за другой начали возвращаться картинки вчерашнего вечера — обрывки фраз, жестов. От позора некуда было деться. Лёгкий свет просачивается через шторы, и я лежу на боку, почти свесившись с края Лёшкиной полуторки. На тумбочке перед носом — стакан воды и таблетка. Когда он только успел? Рука Лёши обвивает мою талию, и сзади прижимается его тёплое, не мелкое тело. Я осторожно приподнимаюсь, пью таблетку и снова опускаюсь на подушку, оставаясь в его объятиях. Чувствую, как Лёша двигается, и его лицо касается моего затылка. Тепло его дыхания обжигает шею, неровное, с короткими задержками. — Знаешь, он мне ни разу не снился, — начинаю вполголоса, сам не зная, зачем это говорю, — а вот сегодня… видел его, как наяву, таким родным, самым добрым. Думаешь, я на него злюсь? Конечно злюсь! Почему он тогда послушался меня? Почему ушёл, а не остался? Почему не вернулся, не схватил, не сгрёб меня в охапку, чтоб все косточки хрустнули? Почему не поцеловал так, чтобы воздуха не хватало, чтобы я в его руках просто исчез? Ну и что, что я телефон отключил? Мог бы под подъездом стоять, караулить, шпионить, хоть что-то… А он просто сдался и, наверное, даже думать забыл. А я тут… страдаю. Лёша молчит, но мне нужно выговориться. — Лёш, научишь меня больше не влюбляться? Я даже завидую, ты такой спокойный, неужели никогда никто не цеплял так, что все мысли только о нём, в голове только он и его улыбка. А голос? Надо было хотя бы записать пару песен или попросить наговорить всякой ерунды на телефон. Или в толпе стараешься найти его потерянный силуэт, и узнаёшь из далека только по одной макушке. Ждёшь короткого «Привет» или «Как дела», потому что без этих слов считай день пропал. А от одного только прикосновения внутри всё сжимается и сворачивается узлом, что не даёт дышать. И пусть этот узел меня дальше душит, потерплю. Вот увижу его… вот увижу… Лёха! Эй, у тебя что, эрекция? А что это у тебя за парфюм такой? Ты когда поменял?