Четверть первого

Now we're crawling up the walls again And it’s a quarter past the world And you said we'd leave this place in dust And fall from heaven straight through hell We never know what we have We never knew what we had*

      Лишь оказавшись в спасительных стенах книжного магазина, Азирафаэль выдыхает, сбрасывая напряжение. Похоже, все закончилось, и закончилось благополучно. Но есть одна вещь, которая не дает ему покоя. Вернее – много вещей. Он даже еще пока не знает, сколько.       Некоторое время он прохаживается взад и вперед по магазину, привычно заложив руки за спину и – непривычно – задевая запястья острыми, покрытыми черным лаком ногтями. Там, в аду, он увидел то, что привело его в замешательство – сильнее, чем явление архангела Михаила или перекошенное от ярости лицо Вельзевул. Теперь он мучается противоречием: следует ему забыть об увиденном и никогда не говорить об этом? Или сначала узнать самому, а затем осторожно расспросить о том, как все случилось?..       Решать нужно быстро. Они договорились встретиться здесь, в привычной безопасности древних стен, и Кроули может вот-вот заявиться. В том, что он провернет все дела на небесах с блеском, Азирафаэль даже не сомневался. Но у них еще будет время поговорить об этом. А вот о другом…       Он решается, наконец. Зачем-то опускает тяжелые портьеры, словно его могут увидеть с улицы. Паранойя вцепляется острыми лапками в сердце, загоняет ангела в дальнюю комнатку и заставляет плотно закрыть дверь. Не сделает этого сейчас – не сделает уже никогда.       Азирафаэль торопливо расстегивает пуговицы пиджака и – какое кощунство! – бросает его прямо на пол. Следом отправляется жилетка и рубашка черного шелка.       Он смотрит в напольное зеркало и вздрагивает. Тело Кроули покрыто отметинами: где-то побелевшие шрамы, где-то – алые следы свежих ожогов. Азирафаэль прикасается пальцами к пульсирующей болью ссадине на запястье. Ощупывает бледный шрам под ребром. И, не удержавшись, проводит ниже, по животу, касается бедренной кости под тканью джинсов. Отдергивает свои-чужие пальцы, заливаясь краской стыда. Зеркало безжалостно запечатлевает его отражение – приоткрытый рот, грудь вздымается от учащенного дыхания. Постыдное зрелище. Греховное в самом первородном смысле. Познание тела Кроули было познанием добра и зла.       Больше зла, конечно. Перекрещенные линии шрамов расчерчивают его торс, отзываясь вспышками застарелой боли. Но среди этого скрытого, тянущего, выделялось одно бритвенно-острое. Азирафаэль медленно поворачивается спиной к зеркалу и бросает взгляд в отражение. Лопатки Кроули отмечены россыпью родинок и двумя бугрящимися дугами багряно-алых рубцов.

      ***

      Кроули вваливается в магазин через пятнадцать минут после полуночи. Распахивает запертые – лишь для людей – двери и взмахом руки запирает их за собой. – Мы это сделали, ангел, – восторженно вопит он, пересекая зал и пытаясь воспроизвести свою расхлябанную походку пухлыми ножками ангельского вместилища, – мы надрали им задницы! Я устал дьявольски сильно и мечтаю уснуть годиков на десять, но сначала мы станцуем на их поверженной гордости!       Кроули с размаху плюхается в любимое кресло, пытается зажечь свечи щелчком пальцев, но терпит неудачу.       – Впрочем, сперва освободи меня от этого бремени, – просительно тянет он и тут же спохватывается, – то есть, я не имел в виду, что ты толстый… вернее, твое тело… ар-р, просто уже верни мне мое, я соскучился!       Азирафаэль выходит из дальней комнаты с запыленной бутылкой вина в руках, но вид у него какой-то смурной. Кроули вглядывается в лицо своего вместилища, считывая на нем эмоции ангела, и мгновенно напрягается. Что-то случилось. Что-то кроме того, что они сегодня провернули.       – Наверху были мной впечатлены, – поспешно отчитывается он, – и я был чер-ртовски убедителен!       – Я тоже восхитительно провел время, – сдержанно отвечает ангел, но затем встряхивает головой и все же позволяет себе знакомую легкую улыбку, – ладно, меняемся.       Он отставляет бутылку на столик, первым протягивает руку, и Кроули хватается за нее, торопясь вернуться в свое тело. Волна тягучего, жаркого удовольствия на мгновение охватывает его, но тает так же стремительно, уступая место его возлюбленной спутнице. Боль снова с ним. И судя по тому, как ноет под лопатками, будет гроза.       Азирафаэль, оказавшись в своем теле, с видимым удовольствием поводит плечами, поправляет бабочку и опускается в кресло напротив Кроули.       Отводит глаза. Безотчетным движением потирает запястье. Кроули считывает эти детали, но беспокойство мешает сложить их в целостную картину. Что его ангел видел в аду? Что Кроули теперь сможет сделать, чтобы это не запечатлелось липким кошмаром на изнанке его сновидений? Он начинает задумываться о том, что обмен телами был не такой уж хорошей идеей. К тому же он никогда не доверял ведьмам.       Азирафаэль вздыхает, подается чуть вперед – и словно в омут ныряет.       – Я видел твое тело. Обнаженным. Ну, то есть не совсем… Но наполовину.       – Черт возьми, – восхищенно шипит Кроули, – я всегда знал, что в тебе есть нечто больше, чем викторианская чопорность! И едва не смеется от облегчения. Всего-то! – Интересно, это сойдет за вуайеризм, – продолжает он, – кстати, если тебе интересно, я твое вместилище и пальцем не тронул! Получи назад целехоньким.       – Не могу сказать того же о твоем. Я видел… твои шрамы.       Кроули холодеет. Конечно. Ангел не мог не заметить. – Мое тело, – медленно произносит он, – лучше б ты ему передернул, чем разглядывал эти отметки времени.       – Я знаю, это не мое дело, – сдержанно произносит ангел одну из тех фраз, что полагается говорить в таком случае.       – Да нет, как раз-таки твоё, – выдыхает Кроули и мысленно казнит себя в целом бассейне святой воды. Обещал ведь, что никогда не будет упоминать об этом.       – Мне следовало догадаться, – сокрушенно качает головой ангел, – Ты столько раз вытаскивал меня из всевозможных передряг.       - Как и ты меня.       - Но, Кроули, я ведь даже не замечал шрамов прежде! Не подозревал, что их так много!       – А, это только то, что после сорок первого, – отмахивается он, уже на середине фразы понимая, что опять ляпнул что-то ужасающее. Теперь, по его словам, выходило, что ангел был совершенно невнимателен.       – Мне так жаль.       – Ой, вот только не надо мне твоего сочувствия, – закатывает глаза Кроули, – я их и не замечаю уже. Подумаешь, пара новых дырок на видавшей виды шкурке. Пиджаки только приходится часто менять, на них не заживает. Так что не куксись, ангел, а то на тебя смотреть больно.       – На тебя – больнее, – гнёт свое Азирафаэль. И утверждает внезапную мысль, – значит, все последние шесть тысяч лет ты был кем-то вроде моего демона-хранителя?       – Шесть тысяч… плюс-минус, да, – рассеянно произносит Кроули, польщенный формулировкой.       – И каждый раз подставлялся под удар вместо меня? – Азирафаэль трагически сводит брови.       – У нас же была сделка, – напоминает демон.       – И, сдается мне, я всё время находился в более выигрышных условиях. К тому же, не замечая этого. Я уязвлен.       – Все мое сочувствие – тебе, мой ангел, – Кроули тянется к столу и берет бутылку. Откупоривает в тишине, материализует пару изящных бокалов и разливает по первой. С удовольствием смакует терпкий вкус и смягчается, – ладно уж, они не сказать, чтобы все из-за тебя. И, наблюдая за тем, как светлеет лицо ангела, тянет со смехом: – Зна-аешь, откуда эти шрамы?       – Ты цитируешь, – по-детски радуется Азирафаэль, припоминая их давнюю игру, – это что-то из классики?       – М-м, можно и так сказать. Из классики, да.       Кроули салютует ему бокалом. Ангел отпивает из своего.       – И ты, значит, помнишь, откуда каждый из них? – восторженность Азирафаэля вновь уступает место сосредоточенности.       – Мое тело в этом плане – вроде записной книжки, – соглашается Кроули.       Ангел многозначительно указывает на свое запястье, где на руке Кроули ему помнится свежий ожог.       – Радиатор «Бентли», – определяет демон и следит за пальцем Азирафаэля, перемещающимся на другое запястье, – дверца. Левая. Ты же помнишь, он был весь в огне, и у меня не всегда получалось… сдерживать его пыл.       – Правая дверца? – Пытается пошутить Азирафаэль, проводя ладонью выше по плечу.       – Нет, это балка, – Кроули возводит глаза к потолку, – вон та, кажется. Потерял концентрацию, когда понял, что мой лучший друг погиб.       Азирафаэль отводит глаза и глубокомысленно произносит что-то вроде «кхм», а потом торопится задать следующий вопрос:       – Ну а этот, – пальцы Азирафаэля проводят по собственному плечу, у самой шеи.       – Январь тысяча девятьсот семьдесят второго.       – Кровавое воскресенье в Северной Ирландии*. Я должен был быть там, – задумчиво покачивает головой ангел, – как знать, может, этот удар предназначался мне.       – Но я его украл, – щерится Кроули, – всегда так поступал. И собираюсь делать это впредь. Я же демон, мне положено.       – Ступни? Это тогда, в церкви?       – Ага. Собственно, после сорок первого я и не бывал в аду. Решил, что раз уж выжил в церкви, то достаточно крут для всего остального. Но отметки, нанесенные освященным оружием, никогда не заживают до конца.       – Как… здесь? – ангел краснеет, касаясь своего левого бедра.       – Ты меня что, вообще донага раздел, пока рассматривал? – возмущается Кроули, – ну ты и извращуга.       – Просто почувствовал, – Азирафаэль смущенно отводит глаза, – он… жжется.       Кроули тянет с ответом. Хмыкает. Громко скребет ногтями подбородок.       – Это не очень интересная история, – наконец, уклончиво говорит он.       – Но ты ее помнишь, – въедливо уточняет Азирафаэль.       – Лето тысяча девятьсот семидесятого, – подбрасывает улику Кроули.       – Восстание оппозиции в Реджо-ди-Калабрия?* – целит наугад ангел.       – Холодно, – отбивает демон с улыбкой.       Азирафаэль думает несколько секунд, а затем в испуге прижимает ладонь ко рту: – Палестинское перемирие после столкновения иорданцев с палестинскими партизанами!* Ох, на Святой земле было множество орудий, способных не просто ранить тебя – убить! Кроули, зачем?! Я мог бы отправиться туда! Ты даже ничего не сказал мне в нашу последнюю встречу!       – Ну-у, знаешь, ты был слегка занят, принимая роды у той миленькой хиппушки на Вудстоке*, пока я занимался всякими… демоноугодными делами. Подбрасывал ЛСД добропорядочным фермерам, стравливал Ангелов Ада...       – …Болтал о высоком с Тимоти Лири, – ревниво дополняет Азирафаэль.       – Если бы я только мог достучаться. Как по мне, в тот год он то и дело оказывался слишком высоко. Волшебный был чувак, светлая ему память, – Кроули салютует бокалом, – но оставим это.       Ангел некоторое время хлопает глазами, а потом осторожно уточняет:       – То есть – не было никакой Палестины?       – Неа. Я не самоубийца, крылатый, даже если ты продолжаешь считать иначе.       – Тогда что? Ты расскажешь уже?!       – Шестое июня благо… эм-м, злословенного тысяча девятьсот семидесятого. Концерт The Doors в Ванкувере*, – тянет демон, мечтательно закатывая глаза, – затяжной прыжок Моррисона в вечность, его последний год, о чем он, конечно, догадывается. Самый, черт побери, искренний концерт группы за всю историю – в моем личном рейтинге. Народу набилось тьма, толпились, как при Великом Потопе. Я оказался почти в центре зала, а рядом со мной отиралась какая-то худющая девица в робе. Кто мог знать, что она окажется истинно верующей. Под «Petition the Lord with Prayer» она зарыдала и воздела руки – и тут ее толкнули. В такой толпе нельзя падать, знаешь ли, и мне не хотелось омрачать неприятной смертью этот чудный вечер. Я поймал ее у самого пола. Вставая, она прижалась ко мне под напором людей, и ее нательный крестик прожег в моих джинсах хорошенькую такую дыру. Надеюсь, она не слишком на этом зациклилась, там было на что посмотреть. Самый искренний концерт Короля ящериц, я тебе говорю!       Ангел, не удержавшись, фыркает от смеха, и Кроули деланно ярится:       – Только попробуй упомянуть это вновь всуе – и я позабочусь, чтобы твоя шкурка украсилась аналогичной отметиной!       – Я даже тебе верю, – отсмеявшись, уверяет Азирафаэль, – но постой, ты ведь можешь от всего этого избавиться, правда?       – Конечно, – машет рукой Кроули, – всего-то и нужно – снова спуститься в Преисподнюю и с четверть часа пожариться в адском пламени.       Он с блаженной полуулыбкой вспоминает эти редкие визиты – понимающие ухмылки встречных демонов, шутливые пикировки по поводу разнообразных шрамов, непременное ожидание в очереди (очереди в Аду формировались стихийно и по абсолютно любому поводу). Медленное восхождение по черному алтарю. Ощущение нагретого камня под босыми ступнями. Томяще-жаркое прикосновение языков пламени, ласкающее, как не может ни одна человеческая женщина, ни один человеческий мужчина, никакое живое существо. Повторяющийся цикл перемены форм – из человеческой в змеиную и обратно. Символическое сожжение старой одежды – и сброшенной змеиной кожи.       – Всего лишь спуститься в ад, – медленно продолжает он, – не думаю, что мне откажут в такой мелочи, как очищение в пламени, после всего случившегося. Может, даже станцуют вокруг что-нибудь приветственное.       – Я понимаю, что ты не горишь желанием появляться в аду в ближайшие пару сотен лет, – взволнованно начинает Азирафаэль, торопясь высказаться, – но может… если хочешь… Я мог бы одолжить твое тело и спуститься туда вместо тебя.       – Ну нет уж, ангел, не унижай меня, я способен сам разобраться со своими проблемами, – возмущается Кроули, внутренне холодея. Что еще может прийти в голову ангелу? Чем еще он рискнет? И спешит перехватить реплику, – с остальным, я думаю, ты тоже ознакомился? И на карте моего тела для тебя не осталось белых пятен?       – Это довольно бестактно, признаю, – покаянно выдыхает ангел.       – И еще более забавно, что аналогичная идея по поводу твоего вместилища не пришла в мою голову!       Азирафаэль вспыхивает, как спичка, и Кроули не может удержаться от смешка, который можно было бы назвать добродушным, если уместно применить эту категорию к демонам.       – И ты, конечно, видел два моих главных украшения, – Кроули поводит лопатками, надеясь скорее покончить с этим разговором и зная, что вопрос будет задан, так или иначе, – торчат так, что я могу напяливать на них мантию.       – Это…       – Вечное напоминание о моем падении, да. Уриил руководила расправой. Хреновая из нее вышла парашютная инструкторша, я тебе скажу. Но это так себе сказка на ночь, ангел, не думаю, что ты горишь желанием услышать. В общем, когда я падал, меня слегка… опалило. Ну и аэродинамика была не сказать, что хороша. Так что теперь эта пара отметин всегда со мной. И даже адский огонь их не исцелит. Так, разве что слегка притупит боль – и лишь на время. Виски справляется с этим куда лучше.       – И они всегда… ну…       – Горят огнем на дурное предчувствие, – высокопарно и мрачно отвечает демон. И добавляет, – ну и так, к дождю еще саднят.       – В таком случае я мог бы… – Азирафаэль вдруг совершенно преображается и начинает мягко улыбаться. Той самой, придурковато-возвышенной улыбочкой херувима, которую Кроули терпеть не может. Ангел складывает указательный и средний палец правой руки, и они начинают слабо светиться…       …но затем громкое шипение, грохот опрокинутого кресла и звон разбившегося светильника заставляют сияние угаснуть.       – Умом тронулся, крылатый, – пораженно хрипит Кроули, сверкая глазами из темного угла комнаты, где он благоразумно укрывается за широким антикварным столом, – решил все-таки убить меня, мне следовало догадаться!       Ангел озадаченно смотрит на свою правую руку и охает:       – Кроули! Друг мой, прости, я не подумал! Я не хотел ничего такого, просто помочь!       – Помочь мне прекратить это бренное существование, осияв меня чистотой своих помыслов и соответствующим ангельским прикосновением. Целительным, конечно. Если тебе было нужно мое тело, мертвое и девственно прекрасное, так бы и сказал. Я предпочту яд, а там уж делай, что хочешь.       – Мне правда жаль! – тянет ангел, на всякий случай убирая обе руки за спину.       – Взгляните только, он не подумал, – продолжает кипеть Кроули, – стать горстью пепла из-за прелестной белобрысой головки, которая не включилась вовремя!       – Прости!       Ангел выглядел очень расстроенным, даже свои привычные всепрощающие гримаски оставил. Взгляд повлажневших голубых глаз уперся в узкие змеиные зрачки, и взгляд этот выражал только горечь и вину.       – Ладно, ладно, заканчивай светить мне в лицо своими прожекторами, я выхожу, – Кроули отталкивается ладонями от столешницы и проходит к столу, взмахом руки поднимает и ставит на место кресло. По щелчку пальцев осколки взлетают с пола и вновь собираются в целый светильник. Ангел благодарно кивает и молча разливает вино по бокалам.       Некоторое время они наслаждаются выпивкой. Напряжение медленно спадает. Вдалеке раздается глухой раскат грома. Кроули слегка морщится и поводит плечами.       – Хорошо, – медленно произносит Азирафаэль, словно выстраивая в голове сложную теорию, – моя попытка исцелить твое тело окажется губительной для тебя. Но я все еще думаю, что твое пребывание в этом вместилище может быть более сносным.       – Что ты собираешься сделать, ангел? – В голосе Кроули смешиваются подозрение и любопытство.       – Если ты мне доверяешь, – Азирафаэль протягивает открытую ладонь и смотрит ему прямо в глаза. На этот раз без всяких сияющих спецэффектов. Только серьезный внимательный взгляд. И, цепенея от невысказанного ответа, Кроули подает свою руку.       Перемена тел. Взаимопроникновение на этот раз медленное, и от соприкосновения голова закружилась, как от долгого поцелуя. Уже в теле Азирафаэля Кроули проводит языком по губам, ловя эти ощущения. От запаха озона в воздухе сносит крышу. Очередная вспышка молнии прорезает небо в окне за их спинами.       – Думаю, я смогу что-то сделать, находясь в твоем вместилище, – говорит Азирафаэль голосом Кроули, - исцелить то, что поддается исцелению. И, может, немного уменьшить боль.       Демон бросает взгляд на свое тело – и больше не отводит глаз. Он воспринимает мир словно одновременно в двух плоскостях. Порезы, ожоги и шрамы, длинные худые пальцы, выступающие косточки на запястьях – это, несомненно, черты его вместилища, а значит, в каком-то смысле его собственные. Сосредоточенно прикушенная губа, печальный взгляд и плавные движения рук – принадлежат Азирафаэлю. Левый лакированный ботинок ангел отбрасывает машинальным небрежным движением, подчиняясь, видимо, рефлексам вместилища, но тут же смущается и правый снимает уже аккуратно – и ставит ровнехонько к ножке кресла. Снимает носки, сворачивает и вкладывает их в ботинки – в его движениях Кроули видится тщательно сдерживаемая развязность. Ангел привыкает к телу и подчиняет его себе, но для этого ему приходится прилагать осознанные усилия. Азирафаэль закидывает ногу на ногу и с тревогой рассматривает левую стопу – бурые и побелевшие полосы, следы языков пламени. Отметины церкви – он и сам помнит, спасение его вместилища и его книг во время Второй Мировой. Он вновь складывает указательный и средний пальцы, проводит ими по краю самого темного и болезненного рубца. Тот съеживается и бледнеет, пока не превращается в белую полоску. Ангел ведет пальцы выше, огибает круглую косточку, стирая более древний след от освящённых оков. Проводит от пятки к пальцам всей ладонью, заглаживая шрамы, стирая всякое напоминание о жгучих касаниях святой земли. Медленно проделывает то же самое с правой ступней: сосредоточенный взгляд, прядь волос упала на лоб, крылья носа трепещут от сдерживаемых стонов боли, напоминающей о себе с первым прикосновением.       Выпрямившись, он, не глядя на демона, расстегивает манжеты рубашки на своих-чужих запястьях, закатывает рукава до локтя. И проводит пальцами по алым пятнам свежих ожогов, стирая их без следа. Ангельское чудо, которое не может причинить вреда демону, сидящему в кресле напротив и задержавшему дыхание уже добрых три минуты назад. Азирафаэль тянется выше, к плечам, но закатанные рукава мешают, сминаясь в локтевых сгибах.       – Ты можешь снять ее, – низким голосом произносит Кроули.       – Ох, ты не против? Хорошо. Я не сделал бы этого без разрешения, – Азирафаэль, наконец, поднимает голову и смотрит в глаза, пока его руки расстегивают пуговицы черной рубашки. Кроули осознает, что находит это очень привлекательным. Движение само по себе. И постепенное обнажение, конечно, тоже. Ангел поднимается из кресла и теперь возвышается над ним.       Воздух становится густым и тяжелым, дрожит, как марево над костром, и входит в легкие как-то неохотно. Понимает ли ангел, как все это выглядит? Рубашка сползает с плеч, и он опускает руки, позволяя ей соскользнуть на пол. Перекрещивает запястья, касаясь обоих плеч одновременно, проводя вверх и вниз. Кроули ощущает это – как прикосновение к себе.       И, словно всего случившегося мало, Азирафаэль тянется к ремню. Пряжка-змея охотно распахивает пасть, вьется живой тварью, стекая на пол. След от нательного крестика обнажается вместе с острой бедренной костью. Этого было бы достаточно для исцеления, но ангел не останавливается – упрямо тянет джинсовую ткань, словно аспид, сбрасывающий старую кожу. А потом переступает через сброшенную одежду, как первородный, не вкусивший запретного плода и не познавший стыда.       В эфире между ними искрит. И – ни одной мысли. Глаза Азирафаэля медленно меняются, уступая ангельской сущности: зрачки скругляются, гаснет янтарное сияние. И вот уже не змеиные, но почти человеческие, искристо-серые глаза смотрят на демона. Прямой изучающий взгляд одновременно похож и не похож на те, что Кроули ловил на себе прежде. И он уже знает, что хочет – хочет этого нового, чужого, знакомого Азирафаэля в своем теле, во всех смыслах. Хочет узнать, на что похожи касания его пальцев, и каковы на вкус их подушечки, хочет узнать мягкость его волос и то, будут ли мягкими губы под его губами. Это желание, он осознает, – одновременно проявление крайнего эгоизма (ведь он хочет собственное тело) – и доверие такой силы, которой никому из смертных испытать не суждено. Он хочет открыться существу внутри этого тела – так, как не открывался за все гребаные шесть тысячелетий. И которого хочет познавать – много дольше.       Тело Азирафаэля – гудящий от напряжения арбалет, запрещенное церковниками оружие, и хватает лишь одного остро заточенного взгляда, спущенного с тетивы, чтобы угодить демону прямо в сердце. Тело Кроули подается вперед словно бы без участия разума.       – Дай мне закончить, – строгим, но единожды дрогнувшим голосом произносит ангел.       – Иди сюда, и я дам тебе закончить столько чертовых раз, сколько ты захочешь, – шипит Кроули, но полыхнувший взгляд арбалетным болтом пригвождает его к месту. Азирафаэль скрещивает руки на груди и заводит пальцы дальше, словно обнимая данное ему тело. Проводит ладонями по спине, касается пульсирующих шрамов, выдыхает боль сквозь стиснутые зубы, и Кроули не выдерживает, тянется к нему, желая забрать эту боль себе. Он не собирается подвергать ангела страданию. Разделять с ним агонию падения, которая будет вспыхивать под лопатками снова и снова, сквозь века напоминая о том, кто он такой и где ему место.       Воздух вокруг дрожит, волосы на висках демона колышутся от жара, когда он поднимает из кресла и подводит ближе свое-чужое тело. Азирафаэль протягивает к нему руки, но на миг между ними воздвигается страх: страх сгореть в невидимом пламени, куда более смертоносном, чем все освященные орудия убийства. Но Кроули доверяется, хватается за протянутые ладони, как утопающий, закрывая глаза и думая о предстоящем переходе… которого не происходит. Его одежда начинает тлеть от жара, хлопьями пепла осыпаясь вниз, и в объятьях ангела он оказывается уже обнаженным. Сплетаются руки, губы Кроули касаются невозможных, пылающих священным огнем глаз Азирафаэля, мягко вынуждая, наконец, закрыть их – и ангел поддается. Но когда Кроули опускается ниже, ангел вдруг перехватывает инициативу и целует первым, смакуя его оторопь. Он длит поцелуй, ведь они оба не нуждаются в дыхании, и Кроули затапливает блаженным осознанием – это в открытую, без привычных уловок, без недомолвок и намеков. По-настоящему. В этом поцелуе – горячее, неприкрытое желание, обращающее в прах его сомнения. Быть может, раньше ангел считал его пугающим. Или нечистым. Или истерзанным, заслуживающим сочувствия. Или достойным лишь уважения, не более. Все это больше не имеет значения. Теперь он знает.       Азирафаэль использует доставшуюся ему пластику тела, чтобы изогнуться в идеальной гармонии, а Кроули вкладывает свою змеиность в новый сосуд, чтобы слиться в объятьях, недоступных простым смертным. Сползает по гибкому телу, а затем поднимается выше, прикусывает еще недавно запретное адамово яблоко, познавая добро, и зло, и ад, и рай разом. На пике они перетекают друг в друга, на один томительно-долгий миг чувствуют слитные эмоции обоих тел, прежде чем оказаться вновь – каждый в своем. И тела их теперь – не просто сосуды, но сосуды сообщающиеся.       Пол под ногами Кроули, похоже, дымится, но на этот раз без вреда для него. Теперь он сам – источник пламени, божественного ли, дьявольского – лишенного различий, как на заре времён. Пальцы ангела плавят его кожу, оставляя новые, пылающие огнем следы, и Кроули возносит молитву о том, чтобы они не зажили, запечатлелись на его теле вечным напоминанием.       Влекомый жаждой вознестись, и лишь отчасти – желая уберечь хрупкую реальность, – он расправляет крылья. На мгновение их все еще переплетенные тела лишаются баланса, но затем ангел ответным движением раскрывает свои. Слышится далекий хрустальный перезвон фужеров на полке, шелест страниц от ветра, поднятого взмахами крыльев. Гроза за окном развернулась в полную силу, потоки воды хлещут в окна, заставляя их вибрировать, как и всё окружающее пространство. Азирафаэль возвращает гармонию – как они делали это всегда, всё это время, резонировали в бесконечном стремлении к балансу. Теперь они парят под потолком, двигаясь слитно, чтобы удерживать друг друга в воздухе. Целуются снова, меняясь с каждым новым вдохом, перетекая друг в друга и возвращаясь к себе, размывая пределы, пока границы между физическими оболочками не перестают существовать.       Являющееся ангельской частью еще успевает подумать, что вместилища могут не выдержать такой нагрузки, а демонической – что-то о двуспинном чудовище. А потом белая вспышка рождается в объединенном солнечном сплетении и поглощает их, мощная и неотвратимая, как атомный взрыв.       Или, быть может, как свет первого дня, рожденный словом Господа посреди бескрайней ночи.       Песок исполненной одиночества пустыни взрывают тугие ростки будущих лиан. Первый дождь кажется теплым.       Яблоневые завязи наливаются тяжестью плодов познания. Львы рычат, алкая пищи. Море волнуется раз.       Змий поднимает голову. Спящий ангел распростер крылья, на его лице расцветают первые блики рассвета.       И был вечер. И было утро. День первый.

Примечания

1 В эпиграфе – цитата из песни группы Bastille «Quarter past midnight» («Четверть первого»): Сейчас мы снова начинаем сходить с ума И мир прожил уже четверть часа. И ты говоришь, что мы всем утрём нос в этом местечке, И упадём с небес, попав прямо в ад. Мы никогда не понимаем, что имеем. 2 30 января 1972 года в североирландском городе Дерри произошел расстрел мирной демонстрации в защиту гражданских прав. Были убиты тринадцать безоружных демонстрантов, еще четырнадцать – ранены, один из них позже скончался. Это событие вошло в историю под именем Domhnach na Fola – «Кровавое воскресенье». 3 13 июля 1970 года – начало антиправительственного восстания в итальянском городе Реджо-ди-Калабрия. 4 7 июня 1970 года произошло вооруженное столкновение между частями регулярной иорданской армии и отрядами палестинских партизан. 10 июня король Иордании Хуссейн и председатель Организации освобождения Палестины Ясир Арафат заключают соглашение о перемирии. 5 Вудсток – собственно, знаменитый музыкальный фестиваль, который состоялся 15-18 августа 1969 года в США. На фестивале присутствовали многие музыкальные иконы того времени – Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Карлос Сантана, Джо Кокер. Обеспечивали безопасность фестиваля, в числе прочих, «Веселые проказники» Кена Кизи, а также его верные друзья – байкеры из клуба «Ангелы Ада». Был там и Тимоти Лири – психолог, писатель, видный исследователь психоделики, духовный наставник множества детей цветов. 6 6 июня 1970 года – концерт группы The Doors в Ванкувере, который позже называли одним из самых искренних и сильных выступлений группы. До смерти ее лидера, Джима Моррисона, остается чуть больше года. Шаманист, мистицист, исследователь психоделических веществ и их влияния на музыку, он называл себя Lizard king – Король ящериц.