Три лика Бога

Если бы сюда задумали прибыть солдаты, то, протрясшись на лошадях по жаре летом или жидкой распутице зимой дней пять, не отыскали бы ни в жизнь среди порослей густого кустарника узкую тропу, ведущую на верх обрывистой скалы с плоской вершиной, где задерживалась влага и земная пыль, пригодная для возделывания полей. Община Дейлоса была хорошо защищена сетью древних пещер, где высокие залы сменялись узкими лазами. На поверхности люди построили себе привычные хижины из гибких прутьев, обмазанных глиной. Удлиненные по форме, с соломенными крышами, побеленные известью и раскрашенные синей и красной глиной — они показались нам дивными дворцами. Неженатые мужчины и незамужние женщины жили раздельно, не чиня друг другу обид. Семьи — каждая в своем доме, построенном общими усилиями. Сам Дейлос занимал скромную комнату в большом молельном доме, служившим еще и хранилищем: там были собраны запасы зерна, одежды и кухонной утвари. Молились общинники все вместе, но разделенные проходом — справа мужчины, а слева женщины и дети. Алтарь представлял собою плоский камень, оплавленный излитым на него воском и молоком, а над ним возвышался крест с деревянной фигурой распятого Христа. Ничего бы не выдало того, что молятся здесь Богу по-иному, а не как во всей империи, если бы не услышали мы, насытившись за длинным общим столом, проповедь Дейлоса. Однако пока всё казалось нам необычным, манящим и оттого привлекательным. Общинники были приветливыми, улыбчивыми, часто обнимали друг друга. Каждый из них занимался своим ремеслом, которое нравилось: следить за полями или животными, мастерить обувь или одежду, плотничать или плести корзины. Пастушки рассеялись по округе, любуясь диковинками. Их привечали и звали посмотреть дома. Мне показалось, что счастливый дух впитался в здешний воздух, а всеобщая любовь солнечным светом пронизывала каждую пядь земли. Я не выпускал из крепко сжатой руки пальцев Аттиса и боялся, что стоит им выскользнуть — я вновь потеряю брата. Он привел меня в маленькую пещеру, где вместо окна была огромная дыра, от свода до пола, заканчивающаяся отвесным краем высоких скал. Открывающийся из нее вид захватывал дух — такое могли увидеть лишь птицы небесные, парящие над чашей узкой долины, запертой между покрытых сосновым лесом скал. Посередине пещеры стоял гончарный круг, а стены были заполнены полками с посудой, что любовно вылепили руки моего брата. — Это не всё, что я создал, — промолвил Аттис, потупив взор, — многое отдал на рынки в другие города. Я взял в руки ближайший ко мне кувшин, покрытый сверху спекшейся синей глиной, и обнаружил на нем выдавленные знаки. Неведомые мне письмена заполняли его, охватывая бока, будто кольцами. Завиток на завитке. — Что это, Аттис? — удивился я. — Что за странный узор? Он протянул руку и с трепетной нежностью погладил неровную поверхность кувшина: — Это наш язык, Поликарп. Наш забытый язык, на котором мы с тобой говорим, думаем, молимся, но никогда не умели на нем читать и писать. — Как? Ты смеешься надо мной! — недоверчиво воскликнул я. — Ты оставил родную деревню, свой дом, меня… — я запнулся, срываясь в старую обиду. — Я могу понять почему — людская молва зла, но за что? За что ты наказал меня? Что получил ты взамен? Отца, мать, друзей? Ты мог бы создавать подобные вещи и в нашем доме. Мы могли бы часто не встречаться, если мое присутствие вызывает в тебе боль. От кого ты бежал? От меня, от воспоминаний… или от Сатура? Но Аттис не рассердился на меня, рассмеялся, погладил по голове и крепко прижал к себе: — Нет, братишка, я бежал от того себя, в которого превратился тогда, чтобы стать тем, кем являюсь сейчас. Быть может, сразу ты не поймешь мои слова, но со временем твой разум потянется к новым открытиям — тайным и достойным величайшего восторга, поскольку нам о них никто не решался поведать. — Открытиям? — подхватил я. — Пока все эти тайны — непонятные закорючки и штрихи, что ты выводишь на поверхности глины. Я знаю, как пишется слово Бог, Иисус Христос, церковь, даже над алтарем или порталом в храм — знаю, что написано. — Глупый! — вновь рассмеялся Аттис. — Те слова начертаны на языке империи, а не на том, что разговариваем мы. И имя Бога в устах наших предков звучало по-другому. Вот так, — он показал на три закорючки с точками и произнес слово — непонятное и мне совсем незнакомое. — Наша земля настолько была истерзана войнами, что, когда сюда пришла Империя, мы не забыли свой язык, но утратили буквы и книги. Зачем они имперцам? Зачем им вкладывать в наши души иное имя Бога, кроме своего? Теперь слова Аттиса показались мне правдивыми, но остальное — я не мог взять в толк: — Ты отказался от нашего Бога и уверовал в своего? — Глупый! — вновь, улыбаясь, упрекнул меня брат. — Нет иного Бога, кроме одного. У Него могут быть тысячи и тысячи имен по числу людей, населяющих созданный Им мир. И нет у Него иных служителей, кроме нас — людей, которых Он создал по своему образу и подобию. С Империей к нам пришли чужие жрецы, но не от Него, а от порока и зла, которые управляют властью и ненасытной жаждой стяжать богатства, присваивать их себе. В своей церкви, в этом собрании и служении, что они установили, договорившись между собой, нет благости, нет божественной любви, нет природы, которая когда-то воспламенилась ею и создала для нас — творений божьих, оболочки видимые, которые называем мы телами. Они красивы, но хрупки и легко поддаются влиянию зла — печали, раздору, обиде, зависти, гневу, страданиям, вожделению. Разве не от этого происходят все войны на земле? — Как же тогда понять, — меня вновь одолели сомнения и даже появился страх за собственную душу, — мы были крещены, столько лет молились, посещали службы, принимали причастие — разве это был обман, пятнающий нас, отдаляющий от истинного Бога? — я прижал кувшин к груди, пытаясь успокоить удары сердца — там исходила трепетом моя смущенная откровениями душа. — Нет, — Аттис торжественно запечатлел поцелуй на моем лбе и, погладив по щеке, заставил взглянуть в свои наполненные счастьем глаза, — мы всё делали правильно — служили Богу искренне, с любовью и почитанием. Он же — отвечает нам благодатью, но напрямую, а не через руки священников, которые считают, что именно они вправе ее распределять — кому больше, кому меньше. У кого и вовсе отнять и наказать за непослушание или дерзость. Не в их власти подарить нам жизнь, и не в их власти отнять ее у нас. Не они вкладывают души в наши тела, и не они вправе ими распоряжаться, у кого она благословенна, а у кого — проклята. Мы это решаем сами, нашей волей. И вкусив плодов от дерева Познания, различаем — добро и зло и, зная, понимая, совершаем поступки: добрые или злые. Теперь ты понимаешь, зачем я здесь? Я не покинул тебя, не оставил в одиночестве. Своими мыслями и душой я всегда был с тобой. — И то, что я здесь… — произнесенные истины затопили меня, явив настолько великие глубины, что мне показалось — отворились огромные двери, впуская внутрь меня нечто ощутимое, но неизвестное — то, что не выразить ни мыслями, ни словами, нечто, похожее на безбрежный океан. — Да, возлюбленный брат мой, — прошептал Аттис, — Бог привел тебя сюда, чтобы мы встретились. Произнесенное слово «возлюбленный» неожиданно вызвало в моем разуме облик Сатура. Разве Аттис не называл его возлюбленным или уже позабыл давно о тех словах, что произносил мне в самое ухо, чтобы никто, даже мышь в норе за стеной, даже маленький паучок, оплетший угол над кроватью, их не услышали? — А Сатур? Как же он? Ты больше его не любишь? — вырвались из меня вопросы, как откровения, и я не смог их удержать. Руки Аттиса вновь обняли меня за плечи, он встал позади. Мне было так хорошо и спокойно в этих объятиях, что захотелось покрыть поцелуями каждый знакомый и до боли родной, испачканный в глине палец, чтобы утешить. Чтобы вымолить прощение у Аттиса, которому я по юности своего ума разбередил давно зажитую рану. — Бог тоже привел Сатура сюда, — неожиданно промолвил Аттис. — Быть может, Он убережет его от смерти и вновь приведет. Я на это — очень надеюсь и молюсь, — брат положил мне подбородок на плечо и поцеловал в шею. — Сатур приезжал в начале весны, но предложил Дейлосу за мое возвращение вовсе не золото, иначе я бы сразу прогнал его. Он привез книги — на нашем языке, какие мы никогда не видывали. С его стороны — величайший дар. Сказал, — у Аттиса внезапно перехватило дыхание, — он сказал, что этим даром хочет попрощаться со мной. Что это знак его любви, которая останется бессмертной, и… — он вновь замолк, речь давалась брату с трудом, даже медленным шепотом, — и если его убьют на войне, то память эта не сотрется, ни у меня в душе, ни в душе всего нашего народа. Поликарп, я сам не смогу, но прошу тебя, брат, как самого близкого мне друга — в пустыне есть обители, где состарились, но не умерли люди, умеющие читать и писать. Все эти письмена на сосудах — я не знаю, что они означают, я их просто срисовал с древних книг, но ты — сможешь обучиться и их понять. А потом записать историю для всех нас. И вправду величайший дар — бессмертие. Что в том важного, если каждый из нас его получит, но имя Бога, оставленное нам нашими предками — сотрется? Не останется памяти. Души бессмертны, но в чем суть этого слова? В этом ли будет для нас утешение? Ты живешь, работаешь, любишь, творишь — разве это не то ли богатство, на котором нет греха, а только благость, которую можно передать своим детям? *** Пояснения ко второй части: часть посвящена второй ипостаси — Сыну, Спасителю. Фигура Христа стоит как бы водоразделом — между старой верой и новой, между Святым Преданием и Новым Заветом. Символически он своей смертью спасает «старый мир», души предков, и учением открывает новый мир — иного отношения к Богу-Отцу, не как к строгому и карающему, а как к любящему. Также его фигура дает преемственность от старого мира — новому. В новое отношение к вере включаются все — неважно, отторгнут ли ты обществом из-за болезни, позора, бедности, нарушения установленных законов — каждый человек достоин любви, и любовь каждого человека тоже обращена на тебя. Также ставится вопрос о бессмертии души. Оно индивидуально? Будут ли благие деяния, творческие планы и прочее, что создано умом и руками человека, — забыты, или это часть (след) некоего бессмертия, которая остается в памяти потомков? Нужно ли человеку что-то делать, как-то самовыражаться, зачем-то идти на жертвы, если своими поступками он не оставляет о себе памяти, пусть безымянной? Вся история человечества строится из таких кирпичиков — поступков людей. Это тоже можно назвать коллективным «деланием» бессмертия. Всё остальное — ересь, собранная моим умом из разных источников.