Три лика Бога

«Почему мой брат обошелся так со мной? Покинул. Оставил в одиночестве», — спрашивал я себя, пытаясь найти примирение в своей душе. Осознание того, что Аттис больше не вернется, пришло с запозданием и проявилось сердечной болью и скорбным чувством потери. Очень схожим с тем, что я испытывал, когда мы похоронили нашу мать и вернулись обратно в дом, где всё — даже потрескавшаяся от времени и почерневшая от копоти стена — напоминало о ней: как мать вставала с рассветом, чтобы ко времени нашего пробуждения дом пах свежеиспеченным хлебом и сладковатым травянистым надоенным молоком, как с еще сомкнутыми веками я вслушивался в шелест ее быстрых шагов, как с тихим кратким стуком соприкасались глиняные миски, наполненные горячей густой похлебкой, с выскобленной ножом деревянной поверхностью стола, как скрипела лавка, подставленная под свет из маленького оконца, на которую присаживалась мать, чтобы приняться за чесание шерсти. Теперь же глаза мои бродили по пустому дому в поисках Аттиса, уши пытались уловить шорох его шагов, ноздри — запах обожженной посуды. Ощущения напряженной густоты и тяжести, когда мои руки разминали очередной твердый комок глины в мутной воде, нагретой солнцем, порождали в голове образ брата, его улыбки, стянутых на затылке ремешком волос, что часто игриво вырывались из плена и падали на лоб, закрывая глаза. Я тогда подходил к брату и нежно заправлял эти пряди ему за уши. И мы каждый раз высмеивали подобное дерзкое непокорство. Когда Аттис жил в городе или покидал надолго наш дом в поисках знахарки — я всегда знал, что брат вернется. Ждал его с терпеливой радостью, выходил к деревенской ограде и всматривался в конец дороги, желтоватой змеей обвивавшей холмы, поросшие высокими травами, и теряющейся в дальних скалах, из-за которых восходило солнце. Теперь же я понял, что Аттис никогда больше не вернется сюда, и ожидание мое превращалось в бессмысленную пытку. Мужчине нужна семья, а он — ушел из дома, мужчине нужны друзья, а он — покинул родную деревню, мужчине нужно ремесло, а он — забросил его. Я не понимал, что произошло, и мне казалось, что брат мой поступил подло и по-предательски. Мое одиночество, страх и страдания оказались для него слишком незначительными, пустыми, и Аттис предпочел иной мир, иную семью, иную дружбу, которую нашел у Дейлоса. Я очень горевал и хотел вернуть брата, чтобы всё стало как прежде. Молился Богу, чтобы он чудным озарением вернул Аттису память и разум и обратил его стопы обратно — в сторону родного дома. Отец Сильвестр был не лучшим лекарством для моих терзаний. Назвав меня сиротой, он пообещал найти для меня работу в большом городском доме, но как-то подзабыл свои же слова, когда разузнал что-то об Аттисе, чем не пожелал со мной поделиться. Лишь спросил, искренне ли я хочу вернуть брата, и долго выспрашивал, не отступился ли я от веры, раз брат мой пошел против Божьих и людских законов. Я ответил, что очень прошу снять с Аттиса епитимью — ведь тогда он точно вернется обратно! Однако отец Сильвестр покачал головой с сомнением и некоторой грустью, пообещав наложить новую и более строгую, если брат всё же вернется. А потом появился Сатур. Сначала вновь высматривал брата из-за ограды, но я позвал имперца в дом. Посадил перед собой и, насколько смог, подбирая знакомые мне слова из чуждого языка, пожаловался, что брат покинул меня навсегда. — Всё из-за тебя! — мстительно повторял я. — Из-за тебя и твоих же друзей из солдат Аттис покинул родной дом. И никто теперь не может помочь вернуть его. Сатур удивился, задумался, растрепал пятерней свои влажные от пота волосы, растер розовый рубец на щеке от подшлемника и принял на себя вид удрученный и непонимающий: — Почему из-за меня? — Твои слова заставили рыдать его от горя. Там, ночью, в сарае. Он говорил мне, что любит тебя как солнце, которое светит, как ветер, что обнимает, как воздух, что всем дает жизнь, а ты — восхвалял лишь внешнюю красоту моего брата, говорил, как тебе было бы прелестно, если бы мой брат будто женщина радовал и ублажал тебя своим присутствием. Сатур густо покраснел и сник, но нашел, что ответить: — Ты не так всё понял, мальчик. Не теми словами признавались мы в любви. Я не решился бы прикоснуться к твоему брату, продолжая любить его на расстоянии. Я никогда бы не позволил причинить ему вред. — Да? — продолжал распаляться я, уже отуманенный обидой. — Говоришь только за себя или за всех вас? Люди, подобные тебе, твои же сотоварищи, надевшие доспехи и шлемы, опоясанные мечами, — разве не чинят они обид, вместо того чтобы защищать? Они насилуют наших жен и сестер. Даже Аттиса как-то избили. Прямо на моих глазах. Если бы я не убежал, то отняли бы все наши деньги… — я осекся, вспомнив, что поклялся брату не рассказывать о том случае, но обида во мне уже была столь велика, что, подчиняясь просьбе Сатура и испытывая гордость за себя, спасшего брата, отомкнул замки на этой тайне. Может быть, что-то приврал, может — что-то приукрасил, но мне так хотелось отвадить этого имперского солдата от нашего дома, что я невольно выболтал все подробности — даже про кровь и долгую болезнь. Сатур сидел передо мной с почерневшим лицом, закусывая губы. Я же внутри себя радовался, что стыд за содеянное наконец-то обуял хотя бы одного из солдат. Сатур попросил дать ему воды. Я вышел во двор к колодцу и, не желая показаться перед имперцем скупым, набрал целое ведро. Когда же вернулся, то нашел Сатура сидящим на нашей общей постели. Он в каком-то чувстве оцепенения и созерцания гладил ладонью подушку, на которой всегда преклонял голову Аттис, и горячие слезы лились по его щекам. Я так еще долго простоял, прижимая к груди ведро с водой, пока Сатур не поднял голову и не поглядел на меня затуманенным болью взором, слишком печальным, похожим на тот, каким смотрел бы на хозяина его издыхающий пес. — Аттис, — солдат запнулся, перекатывая горький комок по горлу, — не обещал вернуться? — Нет, — я замотал головой и наконец поставил свое разнесчастное ведро, из которого тонкой струйкой вытекала вода, на земляной пол. — Дейлос, этот проповедник, никогда его теперь не отпустит. Я слышал, что люди к нему приходят, но никогда не уходят. Он опутывает их сладкими речами, заставляющими вечно пребывать в блаженстве. Они оставляют свои семьи и дома, как Аттис. А богатые — делятся добром с бедными, оставляя лишь то, что необходимо и не дает умереть с голоду. — Тогда я выкуплю у него Аттиса, — заявил Сатур, — увезу туда, где нас никто не найдет — ни проповедники, ни мои сородичи. Заберем тебя с собой и будем жить вместе. Я оставлю службу империи, пойду против отца и семьи, и… — он внезапно запнулся, пытаясь подобрать простые слова, что были бы понятны мне, — и я докажу, что не могу больше существовать без солнца, ветра, воздуха и тепла. Это решение Сатура было, конечно, не тем, на что рассчитывал я, делить любовь брата я не желал ни с кем, но понял для себя, что оно к лучшему: если Сатуру удастся убедить Аттиса покинуть общину, то своими слезами и плачем я уж постараюсь сделать так, чтобы брат туда больше не вернулся. А с епитимьей и отцом Сильвестром пусть уж разбирается этот имперец — они все одного поля ягоды, раз уж Сатур так любит моего брата, то пусть и сам вернет его к вере в Бога, которого так почитает. Когда Сатур уехал, меня внезапно окликнула мать Кибела, которая несла к реке корыто нестиранного белья: — Поликарп, зачем солдата принимаешь? Кого он тут все разыскивает? Ты у меня смотри! — она поставила корыто на землю, собираясь продолжить наш разговор. — Если ты один остался, так проси помощи у соседей. Не ищи себе друзей иных. Это опасно! — Чего тут опасного? — наивно спросил я. — В дом пускать, разве нет? — она уперла руки в бока и вид приобрела грозный. — Ремеслом и трудом нужно деньги зарабатывать, а не подарки принимать. Тем более — от солдат, а мальчик ты ладный, красивый, на них обликом похожий. Вот и нравишься тем, кому женщин не нужно, чтобы грех творить. — Какой грех? — продолжил допытываться я, всё еще не понимая, к чему она клонит. — Какой-какой, да такой, что бычок с коровкой делают, — съязвила она. — Так ведь с коровкой же! — отмахнулся я, подумав: «Вот глупая тетка привязалась! Будто я не знаю, как животные между собой плодятся». — Да какая разница, куда бычку свой член пихать, лишь бы отверстие соразмерным было, — ничуть не стыдясь продолжила мать Кибела, — а некоторым вот таким бычкам в солдатских доспехах и ослица бы сгодилась, и коза, и девица, и мальчик, такой, как ты. — Я не понимаю! — я покраснел и разволновался, пытаясь уложить в своем разуме то, о чем пыталась втолковать мне эта женщина. — Куда же мне совать? — А ты подумай головой своей дурной! — мать Кибела решительно наклонилась за своей поклажей, рассудив, что уже достаточно мне выболтала. — Пересчитай в себе отверстия, — проворчала она напоследок и, сметая меня дородным телом, продолжила свой путь. Я-то честно пересчитал, когда домой вернулся, поразмыслил над словами и только к вечеру связал с событиями прошлой осени и раной, что была у Аттиса. Потом всю ночь рыдал, обнимая подушку, и просил у брата прощения за глупость и бескостный язык, но всё равно не мог уяснить, почему остался в одиночестве. В чем здесь моя вина? Что я такого узнал, увидел, но разумом не осознал? Или Аттис в моем присутствии всё никак не мог позабыть свой позор? Весна в тот год выдалась ранней, пастушков из деревень начали созывать к стадам, дожди напитали реки, пустоши, и даже каменная пустыня зазеленела травами. Я с радостью присоединился к своим друзьям, оставив дом на попечение соседей. В начале лета мы отогнали стада далеко от наших родных мест. — Давайте заглянем в общину Дейлоса, — предложил как-то на склоне дня Парис. — Она здесь недалеко, вон за тем холмом. Уж больно хочется увидеть то, о чем шепчутся люди! Там кормят, поят вином и речи ведут диковинные. Мы бы еще долго решали, отправиться туда или нет, но на следующее утро к нам пришел Аттис. Он был таким, каким я помнил его в давние времена — спокойным, добрым, и знакомая улыбка не сходила с его уст, когда он, обняв каждого из нас как старого знакомого и близкого друга, пригласил присоединиться к трапезе, разделить хлеб и дары природы с теми, кто с любовью и благоговением собрал их и приготовил. Я был в числе последних, с кем Аттис обнялся. Поначалу испугался, что брат рассердится на меня, узнав, что я открыл Сатуру нашу тайну. Если бы мой брат спросил — я не решился бы солгать. Поэтому и прятался за спинами своих товарищей. — Я люблю тебя, братишка! Никогда не переставал думать о тебе, — шепнул мне на ухо Аттис и этими словами развеял все мои страхи. Душа во мне затрепетала, сердце забилось слишком часто, и я почувствовал в теплых объятиях брата нечто, похожее на освобождение: будто вырвалась из моей груди белая птица и заплясала в небесной вышине, подмахивая себе крыльями, запела вместе со своими собратьями ангельским голосом, восхваляя все живущее и сотворенное на земле. Видимое и невидимое.