Extremitas

Если подобие счастливого пьяного забытья и настигло его ночью, то с утра все, что осталось в голове — адская боль и желание проблеваться. На диново емкое и протяжное «бля-а» Сэм реагирует странно: его как будто слегка встряхивает невидимым пинком. Сэма, вообще-то, природа не наделила большими красивыми глазами. Но сейчас Дин видит только их — огромные, с выражением ужаса в упор уставившиеся на него — хрупкую привычность к этому Дина разбили десять часов забытья, и сейчас под взглядом брата хочется удавиться. - С возвращением, - непонятно к чему бурчит Дин и осторожно поднимается, свешивая ноги с постели. Боль прошибает такая, что не снилась со времен эротических игр с Аластаром. Сэм тут же подрывается с места и идет к нему, что-то вкрадчиво вещая. Дин разбирает «ребро» и «много крови», и все становится на свои места. Да, похмелье не дает таких феерических последствий — просто вчера он, похоже, прочапал несколько километров с переломанными ребрами. Надо сходить на улицу, поискать кровавый след. - Я хотел отвезти тебя в больницу, но ты оставил Импалу там, где вчера набрался. Дин мгновенно трезвеет. Так, на хрен ребра. - Я — что сделал с деткой?! - Не парься, - торопливо говорит Сэм. - Я ее забрал и подогнал сюда. Черт, Дин, мог бы хоть сказать, что твое «схожу прогуляюсь» затянется до шести утра и кончится тем, что ты придешь затраханный и избитый. - Чувак, я с демонами махался, будучи уже вдребадан — чего ты хочешь, - вздыхает Дин, неожиданно вспоминая, как вчера к нему полез коренастый мужик в кожанке с заклепками — мясной костюм одной из тварей. Становится слегка не по себе. - Сэмми, «затраханный» ты ведь для хорошей картинки привел? - Да нет, - Сэм усмехается. - Засосы на шее, прокушенная губа, разорванная застежка на штанах... чувак, кажется, это была не какая-то утонченная блондинка. Ты таки трахнул Чака Норриса? Пожалуй, Дин забыл гораздо больше, чем произошло на самом деле, а еще у понятия «пиздец» очень глубокое дно. И тогда, в баре, он ошибался: тогда все было вполне сносно. - По ощущениям — скорее, блядь, он меня. Пернатый бы сейчас не помешал, - бормочет Дин, абсолютно некстати вспоминая серьезные голубые глаза под тяжелыми веками и то, как Кас скрылся под черной водой. Сэм молчит и неторопливо перестает улыбаться. *** - Парень, ты вообще жив? - проницательно спрашивает Бобби. - Сэм сказал, у тебя ребра сломаны. Тебе бы в больницу. - Оклемаюсь. Я не за тем звоню. Бобби, тот демон рекомендовал мне прекратить искать спасение для Сэма, и еще он упомянул какого-то... м-м.. Хейм-что-то-там. Думал, что я ищу его. - Так. Теперь повтори все еще раз, внятно. Чертовы пьяные провалы в памяти. Дин трет переносицу, закрыв глаза, словно старается призвать из глубин мозга нужные воспоминания. - Он сказал мне прекратить искать Хеймана. Или Хеймдана. Хрен знает, я был не в том состоянии, чтобы сбегать записать. - Хеймдалля? - предполагает Бобби. - Не знаю, может быть. Кто это? - Языческий скандинавский бог. Стражник, - слышно, что Бобби что-то листает. - По легенде, охранял миры других богов, трубил о начале битв и конце света. - Понятно, и зачем я должен был его искать? Бобби размышляет какое-то время, и Дин успевает подняться с кровати, придерживая рукой тугие повязки, как будто боится, что ребра без этого проткнут его тело вместе с бинтами. Сэм закрылся в ванной, и Дин урывает момент, чтобы покурить. - Хм... есть небольшая вероятность, что, скажем так, демон вместо угрозы дал тебе идеальную наводку на спасение. Дин уже думал об этом, и сейчас он готов хвататься за соломинку. Он не спрашивает, как Хеймдалль может помочь Сэму, что он обычно требует взамен своих услуг и оказывает ли их в принципе — он достает из полки первую попавшуюся газету и сворачивает колпачок с «паркера»: - Где его найти? Если Бобби и впечатлен уверенностью Дина, то он не демонстрирует этого. Впрочем, вряд ли за долгие годы у Сингера не выработался иммунитет к его безумным идеям. - Сынок, шевели мозгами. Вы уже принимали участие в божественной заварушке. Манси. - Индиана, - кивает Дин, - конкретнее? - Места, где происходили или произойдут какие-нибудь катастрофы: взрывы, терроры или, скажем, природные катаклизмы. Хеймдалль любитель поплясать на костях, и обычно он устраивает все это единолично. Ищи какого-нибудь ярого приметного журналиста или бывшего политика, обвиняющего власти во всех смертных грехах. И да, Хеймдалля можно узнать по золотым локонам. - Зашибись, - бормочет Дин, размашисто подчеркивая записанное вверху страницы название города. - Попахивает Гавриилом. - Подумай лучше. Тот демон, рекомендуя не искать этого бога, взамен вряд ли тебе букет роз обещал. - Ну так и я не замуж за него сходил. Бобби, я убил эту тварь, убью и любую другую, какая только попадется под ноги. Меня достало то, что с нами происходит, и я это прекращу. Сомневаться в его намерениях не приходится, Бобби бурчит «держись на связи» и отключается. Дин инстинктивно поворачивает голову на тихий стон Сэма — снова его имя. Вот именно это он имел ввиду, говоря «прекращу». Так сложилось, что некоторые вещи не меняются, и Дин вытащит брата из самой глубокой жопы, даже если в процессе ему придется грохнуть свою слишком депрессивную агрессивную копию, предварительно вытащив ее за резинку трусов из воображения Сэма. *** В последнюю ночь в этой реальности Сэм видит Дина пьяным, слегка пошатывающимся и деланно самоуверенным. Как пятнадцать лет назад, когда Дин был еще долговязым худым подростком и, держа Сэма за своей спиной, без конца болтал и бравировал по пути на их первую совместную охоту. Сэм был уверен в том, что это закономерное желание выпендриться — крутой старший брат и тому подобное, - но сейчас он видит, с какой несоответствующей серьезностью в глазах Дин улыбается, как осторожно старается оградить его от всякой опасности. Раньше Сэм не замечал. Дин приближается резко, вторгаясь в личное пространство без намека на деликатность. Широко ведет тяжелой ладонью по волосам жестом абсолютного собственника. Улыбается в лицо — слегка, в один уголок темно-бордовых в темноте губ, и он несносно, до неземного красивый. - Все будет хорошо, - шепот сумбурный и пьяный, в нем меньше всего от убежденности в правоте этих слов, но Сэму плевать. Дин теплый, родной, любящий, он до остроты близко, гарантируя немую безусловную защиту одним присутствием. Сейчас кажется, что в своих попытках убить Сэма дьявол однажды капитально наебнется о преграду в виде этого человека. Слезы режут Сэму глаза, заставляя зажмуриться и в порыве скрыть лицо уткнуться Дину в шею. Его пульс быстрый, чувствуется кожей, а руки тотчас обхватывают, накрывая, притягивая. Он никогда не сделал бы такого трезвым. Дин вообще сильно меняется, когда его рассудок затуманивается хоть чем-то — снимает с себя оковы. Сэму для того же самого достаточно отчаяния. Когда неясно, куда бежать и что делать, чтобы спастись, у него есть к кому прижаться и за кого спрятаться. Ненадолго — от всего мира. От Дина густо пахнет кожаной тканью и табаком. Раньше, когда Сэму было лет пятнадцать, от него пахло ментолом — он запомнил, когда сидел позади брата на мотоцикле и вдыхал запах сквозь тонкий хлопок рубашки. И сейчас, если вжаться в горячую шею плотно, можно уловить его, тонкий, едва просачивающийся сквозь годы и сигаретный дым. - Все хорошо, - Дин удерживает его, не дает сорваться. Послушно опускается коленями на постель, и Сэм тянет его к себе. Пара минут до дьявола. До Дина с кровавыми пятнами на выцветших слезящихся глазах, и до бритвы в его руке. Сэма мелко трясет. - Я тебя вытащу оттуда. Слышишь? Я тебя вытащу, Сэмми. На какой-то момент Дин нависает сверху, полностью перекрывая собой видимую часть комнаты. В полумраке его глаза кажутся черными, а отблески — цвета мутного абсента. В них уверенность и пьяная решимость человека, которому нечего терять кроме того, за что он готов биться до смерти. Может, у него и получилось бы. Может, он и смог бы обыграть дьявола и вытащить брата. Если бы только все это не было помещенной в голову Сэма ненормально счастливой, незаслуженной, но безумно желанной иллюзией. И если бы реальность не заключалась в бескрайнем рубиновом пламени, пропасти под ногами и лязганье железных цепей. Сэм улыбается сквозь тяжелый ком, застрявший где-то в глубине горла. - Ты не сможешь. И сам это знаешь. *** Вокруг раскинут Ад, укомплектованный в форму камеры. Десять на десять метров, бетон, железо и ни единого предмета мебели кроме стола, напоминающего медицинский. Блеклый серый свет льется из крошечного решетчатого окна и просвечивает мутные лучи в витающей пыли. Каждый раз Сэм думает, что вот именно в этот день он, наконец, окончательно сдохнет — чтобы наверняка, без возвратов, – но потом вспоминает, что он ведь уже. Вокруг его реального материального тела сейчас наверняка последнее пристанище: несколько сбитых гвоздями досок. Или вместо него есть всего лишь развеянный по ветру пепел, как полагает погибшему охотнику. Бобби должен был сжечь и его, и Дина, и наверняка он это сделал. Наверняка под кепкой прибавилось седых волос. Главная проблема в том, что отсюда — из Ада — больше некуда умирать. Дин разбирается в пыточном инвентаре не хуже самого матерого демона. Он протирает стальные щипцы бурой от засохшей крови тряпкой и методично срезает по одной канатные веревки. Они обмотаны вокруг крюков, на которых подвешен Сэм — за голую плоть, лицом вниз, в метре над бетонным полом. На земле какие-то извращенцы прутся от подобного, но полная процедура им понравилась бы едва ли. И если отсекать крюки по одному, начиная с середины, кожа натягивается, сосуды лопаются, раны расходятся вширь и кровоточат, сцеживая нутро досуха. Кажется, что скальп на животе и груди вот-вот разорвется, и Сэм, обнаженный до мышц на костях, рухнет в собравшуюся внизу лужу собственной крови. Действо проходит под сопровождение невыносимой боли во всем теле, и хорошо, если во рту кляп — иначе можно убить двух зайцев, оглохнув от своих воплей и откусив собственный язык. Сэм давно не говорит «хватит», он просто орет, воет раненым зверем, матерится безотносительно брата и захлебывается темной кровью. Недавно Дин сломался, попросил Люцифера поменять их с Сэмом местами. За те несколько секунд, которые дьявол потратил на изумленный смех и демагогию жанра «мне скучно и я хочу посмотреть, как кто-то вроде Михаила дрючит кого-то вроде меня и испытывает глубокие драматические чувства», Сэм успел представить себя на месте Дина. Лезвие у него в руках, а брат — в ржавых кандалах, голый, изуродованный так, что берет тошнота при одном взгляде на это мерзкое подобие живого тела. И его — резать, бить, вышибать дух вместе с кровью и слезами. До последнего хрипа. От этой мысли Сэм получил непередаваемое злое удовольствие, здесь они с Дином были родными так же, как раньше — только в качестве врагов. Самый близкий враг. Для такого можно многое сделать. Только Люцифер, конечно, предсказуемо отказался. - Поймите, я не могу позволить вам предаваться семейному счастью и выращивать цветы на клумбах - у нас тут, знаете ли, Ад, - извинялся он с любезной улыбкой. - Так что, полагаю, наша увлекательная беседа подходит к концу, и мы возвращаемся к более конструктивной и полезной части времяпровождения. Дин? О, нет. Ну попробуй же ты, просто откажись, пусть встряска будет болезненной, но ведь невыносимо существовать так годы напролет... умывая руки в крови некогда любимого человека и каждый день слушая его предсмертные хрипы. Сэм на какой-то момент всерьез забывает, что ставить на эти больные красные глаза — верх идиотизма. Дин молча отворачивается, и при его приближении Сэма трясет так, что Люцифер, должно быть, заходится эстетическим оргазмом. *** У Дина такое лицо, как будто Сэму лет тринадцать и он сидит с полученным от старшего брата фингалом в углу своей комнаты, хмуро вскидывая серо-голубые глаза — злой, обиженный черный котенок. - Я больше к тебе не притронусь, - шепчет Дин. В глухом смехе Сэма ощутимая нотка истерики. Вот, значит, сколько лет должно было пройти, чтобы до Дина дошло, в каком они дерьме — двадцать. Что ж, по крайней мере, Дин ценит себя на десять лет меньше, чем брата. - Может, ты и рану мне зашьешь? Или подуешь? - Сэм на миг отрывает ладонь от дыры в животе, и тут же прижимает обратно. Мало ли, кишки вывалятся. Сэм не может перестать смеяться — физически. Диновы глаза выглядят еще хуже, когда в них вдруг стекленеют слезы. Смотреть больно и противно, так как кажется, что кровь польется вместе с ними. - Сэмми... - имя бьет по мозгам. Неясно, зачем он это делает. Неясно - но хочется встать и дать по морде. - Не смей меня так называть. *** Бритва пылится на полу, столик с бряцаньем склянок и пыточных инструментов откатывается к стене и опрокидывается навзничь. Сэм морщится от грохота и глухо кашляет, задыхаясь в поднятой пыли. Люцифер заявляется раньше, чем Дин окончательно превращает камеру в залежи пыли толщиной в наперсток. Их разносит в разные концы полутемной камеры: Сэм заваливается на пол, припечатавшись лбом о ржавые кандалы, Дина уносит к противоположной стене, и он тут же по-рыбьи ловит ртом воздух, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Люцифер, может, и не в бешенстве, но до сих пор он ими так не швырялся. - Не желаешь объяснить свои показательные лобызания с братом? Откуда вылезло это нежное «Сэмми», «да я никогда» и прочая мелодрама? - Не пойти ли тебе на хуй? - отдышавшись, говорит Дин. Сэм отчетливо слышит хруст гортанного хряща, когда бледная рука весселя тащит Дина по стене вверх, сжимая горло. Люцифер что-то быстро говорит с такой язвой в голосе, что хочется наморщить нос. Сэм слышит только «ни дня без драмы» и «приказ». Сэм слышит страшный хрип брата, и ему все равно. Впервые в жизни по-настоящему плевать, и от этого воздух, насквозь пропитанный запахом экскрементов и гниющей плоти, как будто становится легче. Люцифер горячо причитает: - Двадцать лет было хлипкое, но все-таки согласие следовать приказу, а сейчас опять двадцать пять? Ди-ин, какой же ты все-таки сердобольный старший брат, хуже Михаила. Сэму давно безразлично, к каким выводам ты пришел в своей страдальческой душе — надо было думать раньше, сейчас он врос в Ад, в эти стены и кандалы, и ты сам прибивал его гвоздями. Ты надежно продолбал своего брата, Дин. И мне ты больше не интересен. Люцифер поддевает носком ботинка бритву и ловит почти изящно. - Пока ты будешь копить на новые яйца или иным образом набираться смелости, о Сэме позабочусь я. Должен сказать, раньше я никогда не занимался этой грязной работой — а тут еще и в каком-то смысле мазохизм... но я не против попробовать. Дьявол вольной походкой направляется к Сэму, глядя чуть свысока и неторопливо закатывая рукава рубашки. Сэм напрягается, в глазах Дина — ярость и отчаянье. - Нет! Люцифер лишь хрипло смеется. Этот смех эхом звучит у Сэма в голове всю следующую ночь. *** Дин добирается до Манси за полтора часа — стиснув зубы, летит самолетом. Три дня назад там произошла авиакатастрофа, в документах указано, что из-за влетевшей в турбину вороны, вот только птицы не летают на такой высоте. Дин летит в Манси из-за долбаной авиакатастрофы. По легендам при Хеймдалле не самолет падает, а города лежат в руинах, и Бобби твердит, что у Дина поехала крыша. Плюс к тому, в авиакомпании Боинг могли придумать избитую историю с птицей, чтобы скрыть банальную поломку в двигателе, потому что это не первая авария, а закрывать производство и лишаться дохода захотелось бы только давно вымершему виду жалостливых альтруистов. Дин решительно говорит "насрать" и решает проверить хотя бы это - потому что с катушек он слетел уже давно и основательно, а терять ему нечего. По счастливой случайности Дин летит на Боинге-747, и это охренительно напрягает. Стюардесса без конца предлагает ему воды, плед и выпить, флиртуя с неотступностью танка, и в конце концов он грубо предлагает девушке пойти заняться своими делами. Сегодня утром Дин не смог разбудить брата. Он думает только об этом и лишь изредка — о том, что двигатель может перегореть, и самолет рухнет с высоты в двадцать тысяч футов. Впрочем, последняя мысль беспокоит только потому, что так он не спасет Сэма. Но мизерное количество шансов при очень серьезной мотивации дойти до цели зачастую ни черта не значит. *** Под зданием министерства собралась шумная толпа с плакатами и крайне враждебным настроением. Властям сегодня не повезло, зато бунт граждан уже на самом деле выглядит впечатляюще по сравнению с авиакатастрофой. В самом центре заварушки — парень, чудом чудес удерживающий равновесие, стоя на тонком железном ограждении. Он что-то воодушевленно орет, и у него длинноватые ненатурально золотые кудри — Дин смотрит и думает: «поймал». Он выдыхает с облегчением, чувствуя, что с этого дня будет любить блондинок. Дальше просто. Здесь слишком много агрессии и слишком плотная толкучка, чтобы кто-то обратил внимание на мужика, за шкирку утаскивающего отчаянно сопротивляющегося парня. Найти подходящее место для разговора о скандинавской мифологии и полезном применении сил божественных — труднее. Все же это вам не о погоде поболтать. В конце концов Дин теряет терпение и подгоняет парня в нишу под близким мостом — шумно, но почти никого. - Ты Хеймдалль? Парень удивленно хлопает длинными ресницами — как есть, накладные, – и начинает что-то втирать о копах и сексуальных домогательствах. Дин раздраженно выдыхает и произносит короткое заклинание на латыни. Пацан прерывается на «буду кричать» и неестественно вытягивается. Глаза у него — сияюще-желтые, устремленные вверх, на лице застыла маска скорби и муки. - Ты Хеймдалль, - утвердительно продолжает Дин, - и мне нужна твоя помощь. Скажу сразу: после того, как ты выполнишь мою просьбу, можешь гоняться за мной по всему свету и насылать чахотку с геморроем в угодных тебе вариациях и количестве. Но если ты откажешься сейчас, то минут через десять твое сердце превратится в тыкву. Ой, прости, в воск. В общем, это по-любому будет несовместимо с жизнью, так что думай, Золушка. Парень хрипит, дергаясь нервно, словно что-то его удерживает, и свет из его глаз становится все ярче. Дин слегка обступает его, прикрывая от проезжающих машин. Умственный процесс явно мучителен, но спустя минуту Золушка выбирает платье и побрякушки. Дин произносит: «extremitas», глядя в злые бирюзовые глаза и думая, что когда-то он от этой сраной Золушки огребет по самое не балуй. Впрочем, сейчас Хеймдалль на крючке, а яростный взгляд довольно быстро сменяется гримасой отступающей боли. - Ментальное противостояние закончил, или будем пялиться друг на друга до второго пришествия? - Дин поднимает бровь. Полубог тяжело дышит и напряженно одергивает куртку. Дин по традиции воспринимает молчание, как знак согласия. - Прекрасно. Тогда слушай и запоминай. Дин объясняет в кратких отрывистых выражениях, что его брат был в Клетке с сыновьями бога, которым хватило мозгов найти себе только одно развлечение. Рассказывает про стену в сэмовом сознании и то, как эта самая стена рухнула. Про медленное смещение в сторону постоянного сна, заполненного стонами, про ребра, выпирающие так, что больно дотронуться. - Как я понимаю, твой брат уже не верит в реальность этого мира, - задумчиво произносит притихший Хеймдалль. Дин все еще не может прогнать из головы собственную историю, и эти слова звучат, как приговор. Почему-то увидеть все со стороны почти больнее, неприятнее, чем проживать. - Но ты же можешь ему помочь, так? Полубог передергивает худыми плечами. - Да, я могу. Но, как ты и сам догадываешься, настоящие чудеса далеки от их сказочных прототипов. Когда я закончу, Сэм потеряет память. До голого нуля. *** Когда кто-то сообщает хорошую новость, ангел, еще какая тварь или человек, неважно, можно сразу поторапливать, спрашивая насчет «но». Дин больше всего ненавидит эти гребаных вездесущих тварей из двух букв. Молчание затягивается — он курит, нервно подходя к трассе и обратно, Хеймдалль ждет, прислонившись к внутренней стене моста. Дин должен принять решение. Опять в одиночку, уже привычно, но на резко новом уровне сложности. Вопрос между жизнью и памятью — это смешной вопрос, но Сэм... его память нельзя отобрать. Стержень, на который он работал всю жизнь, пачкаясь в крови и глотая слезы, на котором он учился. Забери это — и он превратится в беспомощного щенка. С другой стороны... суть не изменится, и он останется Сэмом. Просто все вернется к исходной точке. Чистый лист, на котором можно рисовать что угодно: вплоть до домика на природе и троих счастливых детей. Без всяких тварей. Без дорог и треклятого вечно-ломающего-планы-брата. Дин говорит ровно за мгновение до того, как сорвался бы. Не сдержался и сделал так, как хочет сам. - Хорошо. Давай быстрее, рейс в час тридцать, можем опоздать. Хеймдалль косится уже слегка заинтересованно и скептически. - Уверен? Дин кивает, хлопая бога по плечу и невзначай оставляя ладонь лежать на его дутой куртке. Надумает смыться — не сделает это раньше, чем получит под зад сжигающим сердце заклятьем. До аэропорта пятнадцать минут на такси. До Сэма примерно полтора часа. Мало, чтобы успеть раньше остановившегося сэмова сердца, и слишком много, чтобы придерживаться принятого наобум решения сквозь невидимый душащий жгут сомнений. *** Когда Дин уезжал, Сэм лежал в этой же позе: на спине, вытянув ноги и лишь повернув голову. Первым делом подрагивающая рука тянется к его горлу — Дин сухо и коротко касается, стараясь не обращать внимания на чрезмерно быстрый пульс. Нить, которая в любой момент оборвется. Он снимает с Сэма мятую простынь и поворачивается к полубогу. Говорить не хочется, но нужно. - Только попробуй выкинуть что-нибудь — уебу. Понял, или повторить по слогам? Хеймдалль смотрит спокойно, но выдает себя, моргнув — быстро, испуганно. Понял. Только теперь Дин отступает от постели, подпуская его к брату. *** Хеймдалль стоит на коленях у кровати, и из-под длинных ресниц льется неестественный золотой свет, который в спертом воздухе и пыльной полутьме кажется свежестью и влагой. Все это время Дин стоит в стороне, слегка присев на подоконник и скрестив руки на груди. Он смотрит на брата. Смотрит и пытается понять, осознать, что Сэм проснется человеком, который его не знает. Для которого он чужой. Можно будет сводить его выпить пива и провести краткий инструктаж на тему, как жить в пригороде Сан Антонио. Однажды Дин подумал, что как раз здесь и может протекать спокойная семейная жизнь с женой, детьми и парой собак. Сэму подыскать документы, заделать его каким-нибудь дантистом, временами занимающимся благотворительностью. Потом иногда навещать — так, по знакомству, спрашивать, как дела. Купить себе соседский дом, чтобы временами из окна наблюдать, как этот здоровяк с мозолистыми от рукояток ножей и стволов руками стрижет газон и качает детей в самодельных качелях. Дин пытается себе это представить, и черта с два кто-то на его месте сказал бы, что все не так уж хреново, и он это выдержит. Вся проблема в том, что никому не нужно ломать в сознании Дина преграды и раздваивать его реальность, чтобы он съехал с катушек и потерялся в себе и в мире. Достаточно просто забрать этого лохматого придурка, который вечно вляпывается в какое-нибудь баснословное дерьмо. И Дин не умрет, нет, он просто перестанет жить. Это не одно и то же. Он хочет спросить, есть ли шансы сохранить Сэму память, но сперва ему не поддается севший голос, а потом он решает, что не пойти ли этим бесполезным вопросам на хрен. Хеймдалль уже закрывает глаза, свечение гаснет, а пульс Сэма — Дин ощущает это каким-то шестым чувством — прерывается и идет заново. Ровно, спокойно и пусто. Что-то внутри обрывается за секунду до этого. *** Эпилог Летний Сан Антонио — это что-то с чем-то. Здесь невозможно даже дышать так, чтобы не обжигало слизистую. Он кладет ладонь на лоб, касаясь самого настоящего жара. Может, дело и не в погоде... Парень, подходящий к нему, одет достаточно легко. Рубашка, джинсы, руки по карманам. Это выглядит как-то неловко, словно раньше он так не делал. И вообще — странноватый вид, ошарашенный какой-то. - У вас что-то случилось? - вопрос вырывается против воли. Просто... ну, это нужно спросить. Парень смотрит долго и внимательно, кажется, что его взгляд припечатывается к сетчатке. И даже отрывается словно с физической болью. - Нет. Все хорошо. - Я вас знаю? Парень думает долго, и это странно. Блин, ну не может же человек не знать, знаком ли он с тем, с кем говорит. Если только... если вопрос не стоит в выборе между правдой и ложью. - Меня зовут Дин, - у парня голос выкован из стали, только слишком глухой, негромкий. - А тебя Сэм. В голове туманно. Как будто после пары стопок крепкого бренди. Повторить имена, перекатывая на языке, - знакомо. Как будто не в первый раз. На мгновение что-то колит, пробиваясь в разум — холодное, опасное, словно приглушенный рваный крик, вдруг почудившийся в ночной тишине. И отступает. - Я твой брат. Фраза не вызывает никакого удивления. - Я потерял память? - Да. И этот факт — тоже. Только странная задумчивость. Спокойная попытка поразмыслить, но ничто не идет в голову, никакие медицинские статьи, законы, беспокойства. Может, потому что рядом оказался этот парень... брат. - Мою память можно.. каким-то образом восстановить? - Сэм спрашивает, мгновенно чувствуя, что задает правильный вопрос — плечи Дина слегка расслабляются. - Ну, иногда это получается, а уж у тебя, Сэмми, получалось и не такое... - Дин неестественно усмехается. Это Сэмми режет слух. В самом деле, ему что, два года? - Ты часто меня так называешь? - спрашивает он. - Как? - Сэмми. Мне не особо нравится. Теперь груз с плеч Дина как будто убирается еще на треть. А улыбка у него получается искренней — и Сэм пялится, как на рождественские огоньки. Черт, нельзя вот так светло улыбаться на людях. Этот парень вообще не думает о самосохранении. - Привыкнешь, - бросает он, хлопнув Сэма по плечу. - Надо прикупить тебе дом. Я потом объясню, как так вышло, что мы живем на помойке и жрем фастфуд, ладно? Да, я сказал «мы». Но, думаю, теперь есть повод разделиться. Садись в машину. Сэм неверяще уставляется на Шевроле «Импала» шестьдесят седьмого года — долбаный антиквариат. - Импала? Ты серьезно? - Красотка, а?.. - Дин уже открывает дверцу, как вдруг осекается и вскидывает взгляд. - Стоп, стоп. Откуда ты знаешь марку? Хороший вопрос. - Я и год выпуска знаю — шестьдесят седьмой, - неуверенно говорит Сэм. Дин смотрит — как будто дотрагивается. Обжигающе, занимая собой сразу все пространство. Этот взгляд просто нереально трудно выдержать, но Сэму почему-то кажется, что скоро он привыкнет. Все, что он делает, вызывает смесь детского восхищения от каких-то смутных образов, щекочущих память, с беспокойством, волнением. Мгновения узнавания. Пальцы Дина, прищелкивающие по кассете в магнитоле, сумки на заднем сидении. Появляется — и ускользает. Сэму до невероятного хочется схватить все это и вытащить на поверхность. Может быть, когда-то у него получится. *** Дину снится вчерашняя ночь и Сэм, вцепившийся в него в слепом стремлении стать как можно ближе. Воспаленные глаза и полный боли шепот «не сможешь». Запах волос и сырости, мелкая дрожь пальцев, хриплое сорванное дыхание, от которого сносит крышу не хуже виски. Собственное глупое «ш-ш, успокойся», и несносная, сводящая с ума мольба о спасении в глазах. Перед ней только опуститься на колени и присягнуть перед богом, дьяволом или кем там - наизнанку вывернусь, но спасу. Дину кажется, что он убил брата, и с этим ничего не поделаешь. Поэтому он спит только пару часов, и идет к окну, курит, смотрит на звезды. Из спальни не доносится ни звука. До Ада Сэм всегда спал очень тихо. - Дин, - черт дери, он и передвигается, как гребаная мышь по ковру. Дин слегка вздрагивает от неожиданного оклика. - Что? Сэм стоит в дверях — родной, чужой одновременно, и смотрит на него с тем же выражением недо-узнавания. - Там у тебя мобильник звонил. Э-э... я поднял. Мужик какой-то. Сказал, что он на охоте и... хм... перезвонит. - Ясно. Забей, потом расскажу. Сэм пожимает плечами. - Да я и не спрашиваю. Дыра размером с ядро внутри — уже не болит, еще не зарастает паутиной. По ней сквозит ветер, развевает рваные края. Сэм становится рядом, и это как-то просто, естественно, его не хочется отправить назад в комнату под предлогом срочной необходимости пострадать в одиночку. Дин понимает, что так он мог только со своим братом. Пожалуй, за Сэмом стоит понаблюдать. Может, жизнь дантиста в живописном уголке Техаса действительно не для него. Может, есть способ его как-то окончательно вернуть себе. - Почему на тебе нет... м-м... Дин поворачивает голову. У Сэма нахмуренные брови и высшая степень сосредоточенности на лице. - Чего? Сэм неуверенно переводит взгляд с его глаз — куда-то на грудь. - Я же дарил тебе... давно. Или нет. Сердце пропускает удар. Сэм решает, что сморозил бред, и отворачивается, неловко переступая с ноги на ногу. Как будто ему, черт, тринадцать, и он на первом свидании с девчонкой. Дин непроизвольно улыбается. И впервые за все эти годы чувствует обжигающий стыд, вспоминая, как разжал пальцы, позволяя амулету упасть и стукнуться о дно урны.