Инстануна

Then I'll see your face, I know I'm finally yours. I find everything I thought I lost before. You call my name, I come to you in pieces, So you can make me whole Red — Pieces

      — ТАК, ЕЩЁ РАЗ, ГДЕ ТЫ?!       — Оппа, пожалуйста, не ори так, к тебе сейчас весь дом сбежится! — прошипела в трубку Наён так, будто её голос тоже могли услышать в Кванджу.       — У тебя вообще всё в порядке с головой? — Сокджин был настолько шокирован словами сестры, что быстро забыл о своём главном правиле: всегда и всюду подбирать слова и оставаться спокойным, — какого хрена ты забыла в мать его Сеуле? Ты помнишь, сколько тебе лет?!*       — Я всё объясню тебе по возвращении, клянусь, — Наён прекрасно понимала, что снег, упавший на голову, стал бы для Сокджина меньшей неожиданностью, чем новость о том, что его сестрица-хикикомори внезапно сорвалась и уехала в столицу, чтобы отпраздновать Новый год с другом по переписке, — но я в безопасности. У меня всё хорошо, здесь я приду в себя и смогу наконец-то всё тебе рассказать. Мне очень стыдно перед тобой и перед Сынён, и я хочу загладить свою вину. Хотя бы попытаться объяснить, что со мной происходило, почему я вела себя как свинья.       Молчание в трубке было гробовым, и Наён со вздохом приподнялась в ванной и села спиной к двери, поджав ноги и случайно плеснув водой. Сокджин недоверчиво хмыкнул:       — Ты, что, уже где-то посуду моешь, пока разговариваешь со взбешённым старшим братом?       — Эээ, да? — протянула Наён. Звонок оппы застиг её, пока она принимала ванну в квартире Юнги. На этом настоял сам владелец квартиры, сказав, что горячая вода — лучшая профилактика простуды.       — Только не трогай щеколду на двери, она страшно заедает. Никого, кроме меня, здесь нет, так что врываться к тебе некому, — с улыбкой затолкал вконец смущённую девушку в ванную комнату Юнги, снабдив её двумя чистыми белыми полотенцами.       — Пожалуйста, не говори родителям, где я, ладно? — попросила девушка брата, — иначе они сойдут с ума. Я уже купила обратный билет и успею вернуться до вас. И приготовлю на ужин всё, что ты захочешь!       — То есть, по-твоему, я могу сходить с ума? — недовольно спросил Сокджин, но тут же добавил совсем другим тоном — Наён буквально увидела, как он махнул рукой, — ай, ладно, чёрт с тобой, всё равно я не смогу заставить тебя вернуться домой прямо сейчас. Будь осторожна, пожалуйста, и держи телефон рядом. Я хочу, чтобы ты всегда была на связи.       «С этим я, судя по всему, уже справилась», — подумала Наён, оглядывая свои острые колени под водой, и клятвенно пообещала Сокджину отвечать на звонок не позже пятого гудка.       — Мне пора возвращаться, а то папа, Сухо и Чеён снова проиграют бабуле и дедуле в «Скрэббл»**.       — Этого нельзя допустить, — серьёзно сказала Наён, — передавай всем привет. И Сокджин-а?       — Что, горе моё?       Наён улыбнулась:       — Спасибо за всё. Я тебя люблю.       На этот раз пауза была не такой тягостной. Наён уже давно не было так спокойно и легко на душе. Словно когда-то давно от неё откололась очень важная часть и предано ждала её. Правда, почему-то в ванной Мин Юнги.       — Я тебя тоже люблю. Будь осторожна, умоляю. До связи.       — До связи.       Наён привстала, положила телефон на край белой раковины и снова легла в ванну, прикрыв глаза. Однако звук приближавшихся шагов тут же заставил девушку снова встать и быстро принять ту же позу, в которой она разговаривала с братом: почему-то она была совершенно уверена, что дверь вот-вот откроется. И Наён не ошиблась. Дверь отворилась почти беззвучно, но волны прохладного воздуха, пришедшие из коридора вместе с хозяином квартиры, заставили девушку поёжиться. По рукам даже пошли мурашки. Хотя, вероятнее всего, это была реакция на негромкий насмешливый голос:       — Кого это ты там любишь?       — А зачем ты подслушивал? — так же тихо спросила Наён, чувствуя себя в ловушке. «Никого, кроме меня, здесь нет, так что врываться к тебе некому». Кроме самого хозяина, конечно. Юнги сел на коврик около ванной, и Наён почувствовала ещё не успевший выветриться запах сигаретного дыма.       — Ждал, когда можно зайти. Помажь мне плечо. Зря мы, что ли, возвращались в кафе твоего глясезащитника за мазью?       Наён захотелось провалиться сквозь землю. В детстве она представляла, что под ванной жили маленькие существа-кочегары, подогревавшие воду для купания малютки Наён-и и всей её семьи. Девочка подолгу стучала в толстое дно, пытаясь познакомиться с крохотными помощниками. Как бы кстати сейчас пришлись её старые друзья.       — А ты не мог бы, — дрогнувшим голосом сказала Наён, особо ни на что не надеясь, — подождать, пока я выйду?       — Да мне уже показалось, что ты уснула: в жизни не думал, что можно так долго сидеть в ванной! У меня, между прочим, плечо болит, я не могу больше ждать, — в смеющемся голосе не было ни грамма смущения, которое иногда прежде проскальзывало в их переписках, — имей хоть каплю сострадания.       Хотя по голосу Юнги был совершенно здоров, Наён помнила, как в поезде его правая рука то и дело тянулась к травмированному плечу. Тянулась и возвращалась на место, чтобы снова переплести пальцы с пальцами девушки на соседнем сиденье.       — И как я, по-твоему, это сделаю?! — обращаясь к белому кафелю, спросила Наён. Юнги вздохнул:       — Я закрыл глаза и не открою, пока ты не скажешь. Клянусь здоровьем NM! Мазь у меня в руке.       Клятва была серьёзной. Наощупь найдя полотенце, чтобы вытереть руки, Наён подумала о том, что Сокджин, услышь он всё это, потерял бы сознание и при падении перемешал бы все буквенные плитки «Скрэббла». За день девушка успела сделать столько из того, что ей не приснилось бы в самом смелом сне, и ситуация в ванной должна была стать достойным началом тридцать первого декабря. Наён через плечо посмотрела на Юнги. Парень действительно сидел на коленях с закрытыми глазами.       И он был так близко. Как триста с лишним километров между Пусаном и Сеулом за день превратились в расстояние меньше вытянутой руки? Наён с трудом верила в то, что на самом деле видела подрагивавшие длинные ресницы, серебряные кольца в ушах, выступавшие ключицы… о том, что она вообще-то сидела перед ним голой, девушка предпочитала не думать.       — Нужно начать с бандажа, если ты сомневаешься, — сказал Юнги, и Наён, как заворожённая, следила за движением его губ. Об абсурдности его просьбы она решила подумать потом. Пока же Наён села на колени и осторожно сняла фиксирующую повязку с руки Агуста Ди.       — Футболку сними, — еле выговорила она, на что получила возмущённый, разбалованно-плаксивый ответ:       — Ещё чего! Я же сказал, у меня болит плечо!       «Как же ты одевался утром?!» — подумала с небольшим раздражением Наён, но всё же привстала и, ухватившись за края чёрной футболки, потянула её наверх. Это было такое же неизвестное ощущение, как и сидение обнажённой перед её большой любовью, но почему-то оно волновало Наён ещё сильнее. Доверие между людьми, которые впервые увиделись несколько часов назад, было бесконечным, но это их не удивляло. Им хотелось идти дальше: Наён, в отличие от Юнги, желала этого неосознанно. Она осторожно сняла с Шуги футболку и взяла в руки тюбик с мазью, который, благодаря Бомгю, стал её неожиданным спасителем и благодетелем. Наён не клялась здоровьем лучшего друга, поэтому не могла отвести взгляда от бледного тела, не боявшегося даже серьёзных спаррингов. На фотографиях со своими товарищами по спортивному залу Юнги казался слишком маленьким — пианистом, случайно затесавшимся в ряды крепких боксёров, однако перед Наён, закрыв глаза, сидел натренированный, очень сильный молодой человек, рядом с которым было бы не страшно пройти через все ночные безлюдные улицы мира. Девушка, застыв и боясь пошевелиться, наконец поняла, зачем музыканту понадобился второй псевдоним: он был и светлым Шугой, ночами писавшим песни и трясущимся над каждым сообщением для девушки, которая ему понравилась, и решительным Агустом Ди, готовым разбить нос любому обидчику, сорваться в чужой город ради той самой девушки… и без смущения зайти к ней в ванную.       — Ты всё-таки уснула? — незлой смешок Юнги вырвал Наён из её мыслей, и она поспешила выдавить немного мази себе на пальцы и мягкими круговыми движениями начать втирать её в плечо спортсмена. Для неё было не в первой быть «медсестрой» в подобных случаях: пловец Сокджин до сих пор иногда просил сестру растереть ему забившиеся мышцы спины — но всё это было не тем. Между братом и Юнги была колоссальная разница.       «Хотя, — внезапно подумала Наён, — может, они и подружатся, если Сокджин-и его не убьёт. Опять же… кто ещё кого убил бы».       Холодная мазь согревалась от осторожных движений Наён и почти сразу начала глушить ноющую боль в плече Юнги. Он улыбнулся и, вопреки своему обещанию, открыл глаза. Увлеченная своим занятием Наён не сразу заметила внимательный взгляд, блуждавший по её лицу. Когда же девушка всё-таки поняла, что Юнги смотрит на неё, она не отпрянула и не брызнула ему в лицо водой. Выдавив ещё немного мази, она продолжила осторожно массировать его плечо.       — Ты поклялся здоровьем NM, — напомнила Наён, внезапно перестав ощущать свою наготу, хотя взгляд Юнги не опускался ниже её подбородка.       — Он мне и не такое прощал, — сказал музыкант, ещё немного пододвигаясь к ванне, чтобы девушке было удобнее доставать до его плеча, — хотел посмотреть на твоё лицо.       — И что ты видишь? — помедлив, спросила Наён.       — Что ты очень красивая.       Девушка тут же отпустила плечо Юнги и обеими руками взялась за бортик ванны. Они не сказали друг другу ни слова по поводу подмены личности в блоге Наён, не обсудили причину её внезапного исчезновения и не поднимали тему того, что она хотела уйти из кафе «Shape of Miracle» не узнанной. Сорвавшееся с её губ «почему» тоже не получило ни продолжения, ни ответа.       — Не такая красивая, как Суён, — выдавила Наён, глядя в тёмные глаза человека, перевернувшего её жизнь.       — Какая ты, оказывается, глупая, умница yureitoshite.       Юнги протянул к ней обе руки. Правой он обхватил её шею, осторожно погладив щёку большим пальцем, а левую — к ужасу Наён — положил на грудину, и его длинная узкая ладонь по размеру оказалась почти такой же, как и эта кость, соединяющаяся с рёбрами. Брат-медик — проклятье в семье, и Наён знала латинские названия многих органов и костей, но от неожиданности, страха и возбуждения она так и не смогла вспомнить, что же так отчаянно стучит у неё в груди. Какое-то очень простое слово, совсем короткое…       — Вот что для меня важно, — Юнги по-прежнему смотрел прямо в глаза Наён, в которых снова начали копиться слёзы, — что ты нашлась. Что это всё не сон. Что я знаю твоё имя.       Наён в очередной раз попыталась произнести почти бессмысленное «прости», но губы Юнги не дали слову натянуть свою звуковую оболочку. Наён, знавшей более двух тысяч японских иероглифов, но не знавшей, как правильно целоваться, было трудно отвечать на горячий поцелуй, хотя Юнги это совсем не волновало. Она была с ним. Она нашлась. Это был не сон. Он знал её имя.       Сердце Наён — по-латински «cor» — выскочило бы прямо в ладонь Юнги, если бы могло.       С большим трудом Шуга разорвал поцелуй и сказал на удивление хриплым голосом:       — Вода, наверное, уже остыла.       Наён кивнула и с недоумением увидела, что Юнги убрал руки и поднялся с пола. После произошедшего ей было непонятно, с чего это вдруг он вдруг решил, что выход из ванной — это интимный процесс. Девушка проследила взглядом за тем, как музыкант вышел из ванной и осторожно закрыл за собой дверь. Вид его голой спины тоже удивил Наён, хотя она сама снимала с него футболку, которая осталась лежать на полу. На автомате девушка включила душ, быстро сполоснулась, вытащила затычку из ванной и насухо вытерлась полотенцем, лежащим под футболкой Юнги. Она привычно завязала на груди чужое полотенце, наскоро помыла ванну и убедилась, что нигде не видно её волос. Всё это Наён проделывала каждый день дома, но как же по-разному она чувствовала себя в собственном доме и в небольшой квартире Мин Юнги!       Внезапно в комнате раздалась музыка, слишком знакомая Наён, заслушанная ею до того, что подолгу звучала в голове даже в полной тишине. Агуст Ди играл «First love». Их песню. Не помня себя, Наён почти выбежала из ванной, забыв о том, что была по-прежнему только в банном полотенце.       В комнате, где стояли инструменты, было темно, и только свет из ванной комнаты и кухни подсвечивали коричневое пианино, на котором, пользуясь затишьем боли, обеими руками играл Юнги. Он еле слышно шептал слова своей песни, позволяя музыке взять верх над текстом так, как это всегда было в его душе. Наён замерла на пороге, и на полу прорисовалась её тень: высокая, тонкая, складная — такая, какой девушка хотела быть до того, как Юнги назвал её красивой.       — Подойди сюда, — Наён не сразу поняла, что Шуга перестал петь, потому что музыка не прекращалась ни на мгновение.       Девушка прошла вглубь полупустой комнаты и встала рядом с музыкантом. Она снова посмотрела на правое предплечье Юнги. Круглые ожоги и старые шрамы в полутьме выглядели ещё более пугающими, и всё же Наён накрыла их небольшой ладонью. Рука девушки подрагивала из-за того, что она чувствовала свою вину в боли Юнги. Шуга не прекращал играть всё, что приходило ему в голову.       — Ты не устал? — спросила Наён, уткнувшись лбом в голое плечо Юнги. Тот улыбнулся. Сколько раз она спрашивала его об этом текстом, и вот он слышал её голос.       — Немного. А ты?       — Я очень устала. День был…       — Дерьмовым? — Шуга усмехнулся, вспомнив, как трясся перед тем, как днём написать ей, представляя совсем другого человека. Он не будет спрашивать Наён, кем была та девушка. Если ей захочется, она расскажет сама.       — Нет. Долгим. Где можно прилечь?       Юнги играл ещё не дописанную песню, которую держал в голове под названием «So far away». Впервые за долгое время ему совсем не хотелось курить.       — В спальне. Я посплю здесь, у меня есть спальный мешок.       Рука Наён скользнула вниз и обхватила его правую ладонь, обрывая аккорд.       — Проводи меня, — скорее выдохнула, чем прошептала девушка, не отнимая лба от плеча того, кого узнала под ником agustd. Юнги сжал её руку и медленно потянул за собой прочь из комнаты, где осталось стоять уснувшее коричневое пианино.       На кухне всю ночь горел свет. На пороге в захламлённую спальню Юнги, не готовую к приёму гостей, всю ночь лежало белое полотенце.

***

      Первым, что услышал Юнги, когда проснулся, был смех Намджуна. Темноволосый музыкант протянул руку туда, где должна была лежать Наён, но нащупал только складки на простыне. Близость сердечного приступа мелькнула и исчезла, когда Шуга понял, что Намджун был на кухне не один. Юнги поднялся с кровати и оделся в обычную домашнюю одежду — тренировочные штаны и светло-серое худи. Немного подумав, плюнул и не стал надевать фиксирующую повязку, решив, что просто побережёт плечо.       Увидев появившегося в дверном проёме взъерошенного со сна Юнги, свежий и жизнерадостный Намджун отсалютовал ему кружкой:       — Так ты и Новый год проспишь!       — Не просплю, если ты будешь ржать, как конь, — проворчал Шуга, направляясь к кофеварке, но его на полпути остановила Наён.       — Садись, я сделаю тебе кофе, — с улыбкой сказала она, возвращаясь к плите, где пеклись панкейки. Сладкий запах напомнил Юнги, что он не ел почти сутки, — Намджун-ним, вы будете ещё кофе?       — Да, если можно. И не надо так официально, я смущаюсь не меньше тебя!       — Что ты вообще здесь делаешь? — угрюмо спросил Юнги, принося из спальни третий стул.       Намджун закатил глаза:       — И вот так всегда! О нём невозможно заботиться! Я ведь беспокоился, чёрт тебя возьми. Ты не приехал вчера на день рождения, не отвечал на сообщения, я звонил тебе примерно тысячу раз… но в этот раз я тебя прощаю. Скажи спасибо Наён.       — Спасибо, Наён, — послушно повторил Шуга, переглядываясь с девушкой, которая как раз закончила с панкейками.       — Не за что, — смущённо улыбнулась она, ставя на стол тарелки и шоколадный соус, которого точно не было на кухне накануне, — сейчас приготовлю кофе. Начинайте есть, пока горячие.       Намджуна и голодного Юнги не нужно было уговаривать. Светловолосый рэпер, быстро съев несколько панкейков, снова начал говорить, сопровождая свои слова жестами, которые не были видны Наён:       — Я подошёл к дому, — он ткнул через плечо на спину девушки, — и увидел, что какая-то очаровательная незнакомка кормит Таки, — обеими руками показал большие пальцы, — я поздоровался с ней, подумал, что это твоя соседка, — тот же жест он повторил, восторженно вытаращив глаза и показывая на панкейки, — а Наён так смутилась, что я сам растерялся. Слово за слово я понял, кто передо мной, мы познакомились, вместе сходили в магазин и обеспечили тебе этот королевский завтрак, — Намджун быстро обернулся, удостоверился, что Наён занималась кофе, и хлопнул Юнги по здоровому плечу, одними губами отчётливо говоря «МО-ЛО-ДЕЦ».       Юнги уже привычно беззвучно послал своего лучшего друга, но не довёл артикуляцию до конца, потому что Наён поставила перед ними две чашки кофе и, быстро поправив Шуге стоящую дыбом чёлку, тоже села за стол. Намджун тут же повернулся к ней, потеряв к другу всяческий интерес, и продолжил прерванный разговор — они ожидаемо обсуждали его последний альбом, и светловолосый музыкант сказал, что помнит все комментарии Наён и очень благодарен ей за поддержку и правильную интерпретацию концепции его творчества. Шуга молча слушал их разговор, с удовольствием отмечая, что Наён почти перестала смущаться и говорила складно, умно и интересно — совсем как в своих постах на ставшей мёртвой странице в Инстаграме. Намджун никак не мог заметить «подмены» в авторе тех комментариев, потому что Юнги так и не показал ему фотографию своей интернет-подруги, не назвал её имени и даже не сказал, что она была старше. Перед NM и Агустом Ди сидела yureitoshite, какой была на самом деле, и от взгляда на неё по телу Юнги разливалось тихое счастье, которое вновь усыпляло его демонов и успокаивало всю боль, которую он испытывал.       Впервые за много лет ему приготовили завтрак. Ему даже не пришлось самому варить себе кофе. Впервые Юнги почувствовал себя дома в квартире, в которой жил с окончания школы. Впервые он так сильно взаимно любил.       Для Наён тоже многое случилось в первый раз, и в том числе в первый раз она не жалела ни об одном из решений, которые на этот раз принимала сама, без оглядки на семью, Сынён и свои страхи. Она сидела за столом со своим любимым исполнителем и своим любимым человеком, нисколько не переживая из-за того, как выглядит и что говорит, и никогда до этого снежного утра ей не было так легко и спокойно просто быть собой.       Они потеряли важные части себя по-разному: Мин Юнги — в первой погоне за музыкой, которую не мог вытащить из своей головы, потому что мать однажды сказала ему, что он ничего не добьётся в жизни, если продолжит бездумно стучать по клавишам пианино; Ким Наён — в погоне за идеалом, который так хотелось примерить на себя, потому что все вокруг только и твердили о том, как хороша Ли Сынён. И, стоило им найти друг друга, потерянные части тоже вылезли из своих убежищ и потянулись на своё место. Их движение было очень медленным, но…       — Ой, извини… — Наён вытянула под столом ноги, всегда казавшиеся ей слишком короткими. Внезапно оказалось, что их длины достаточно для того, чтобы достать ступни Юнги. Он промолчал, но слегка погладил её ногой по колену. Намджун сделал вид, что ничего не заметил, и шоколадным соусом сосредоточенно вырисовывал на панкейке рождественскую ёлку, больше напоминавшую дефектный кленовый лист.       …но год заканчивался, чтобы уступить место следующему. Будет достаточно времени, чтобы вернуть потерянное и обрести что-то новое, не менее важное. И — Юнги знал точно — дебютный микстейп не окажется последним. В его сердце теперь было слишком много музыки. 05.07.19–01.09.19