Пять стадий

Питер врезается в кого-то плечом и только тогда понимает, что бежит. Он бежит с похорон, словно кто-то жжёт ему зад калёным железом. Убегает от чужих голосов и взглядов, и не хочет, но слышит, как Мэй спешно просит прощения у Пеппер, как кто-то окликает его по имени, как негромко шепчутся у озера Клинт и Ванда. Он не смотрит, но видит: Стрэндж оборачивается ему во след, Морган жмётся под боком у Хэппи, незнакомый ему белобрысый парень неловко обнимает Пеппер, и та треплет его по волосам. Седой хрен в костюме за два косаря морщится от солнца, пара-тройка вакандских убийц озирается по сторонам, несколько безликих агентов с рукой на пистолетах стерегут не то Фьюри, не то всю их рыдающую шайку, и вокруг много, чертовски много незнакомых людей. Капитан спрашивает, куда он, и Питер мотает головой — по озеру уплывает венок со старым реактором в центре, в доме тоскливо жужжит Дубина, Пятница желает ему счастливого пути, две писклявых румбы спешно подбирают за ним комки грязи: накануне прошёл дождь и почва у озера влажная — хлюпает под ногами, липнет к начищенным ботинкам, пачкает слишком длинные брючины. Питер спускается с крыльца, разом перепрыгивая все пять ступенек, мчится вперёд, видя и не видя перед собой ряд кое-как припаркованных машин, огибает широченную лужу, слышит смачный «плюх!», значит, промазал, и останавливается. Резко, без сил, словно вот эти несколько десятков метров — проклятый марафон. Дышит через раз и вдруг с отвращением сдирает с плеч осточертевший чёрный пиджак. Где Мэй вообще его взяла? Откуда у людей столько чёрной одежды? Тони был бы в восторге от чёрных одежд и траурных слёз? Он этого хотел? Почему все думают, что он так и хотел? Почему все всегда думают, что за мирное небо над головой надо платить? Почему платит тот, кто всю жизнь только и делал, что платил по счетам? Почему… — Питер. Мэй кладёт ему руку на плечо и сжимает, почти до боли, хотя боги! Он едва ли морщится, когда ему ломают кости. Жмурится, будто от яркого солнечного света, и смотрит на биометрический сканнер на деревянной калитке. Самый настоящий, не муляж. Деревянный забор, деревянная калитка, гравий вместо асфальта и светящийся синим сканнер. Питер прикладывает к нему ладонь, видит на панели своё имя, и ему вдруг становится так смешно и так безудержно горько, что он смеётся и плачет. Как никогда не смеялся. И как никогда не плакал. — Питер, милый. От Мэй пахнет ландышами и совсем немного — подгоревшими тостами. Он не помнит, чтобы они завтракали тостами, он вообще не помнит, чтобы они завтракали, чтобы он надевал этот ужасный пиджак, чтобы они садились в машину и ехали сюда. Он не помнит ни это утро, ни вчерашний вечер, как не помнит и прошедшие пять лет. Его не было эти пять лет, а Тони был: у Пеппер на пальце кольцо, их дочери четыре, у неё его глаза, а в деревянном доме на берегу озера жужжат роботы-пылесосы. Калитку охраняет Пятница, а в гараже помимо баснословно дорогих машин ещё более дорогие костюмы. Это по-настоящему. Три дня назад Питер сбежал с экскурсии. Три назад они были на Титане. Три дня назад он умер и снова ожил, и три дня назад… Тони был жив. А теперь он как будто бы умер. — Почему… — голос предательски дрожит, и он радуется, радуется, что здесь и сейчас его не слышит никто, кроме Мэй. — Почему они все живы, а он мёртв? Глаза у Мэй делаются совсем страшные, как будто бы он спросил то, чего не должен был. Как будто бы все вокруг знают что-то, чего он не знает. Словно ответ очевиден, и только Питер, как дурак, действительно не понимает: неужели не было никого кроме? Мало ли вокруг телят на убой? Разве таким, как Тони, умирать? Последнее он, очевидно, спрашивает вслух. Мэй хмурится, и место испуга в её глазах занимает вязкая, склизкая жалость. — О, дорогой. А что бы он тебе на это ответил? Питеру хочется сказать, что проблема как раз в том, что он не может ответить. Что он теперь никогда не узнает. Что он вообще много чего не узнает — теперь. Но Питер молчит. Сканнер моргает зелёным: Питеру Паркеру в дом можно. Вот только Питера Паркера в доме больше никто не ждёт. Наверное, это становится последней каплей: дорогу до Нью-Йорка он тоже потом не помнит. Он закрывает глаза и ему снится сон: автобус, Кони-Айленд и билеты в оба конца.