Пять стадий

По Центральному парку бегают трёхголовые псы с крокодильими хвостами и непропорционально огромными раздвоенными языками. Напоминают малобюджетных монстров с BBC, и на первый взгляд кажутся вегетарианцами: вопящие нью-йоркцы их интересуют мало, тявкающие питомцы и грязные голуби тоже, а вот листья и кора деревьев расходятся на «ура». Не то чтобы это всерьёз беспокоило кого-нибудь, кроме зелёных, но чудаковатых щенков слишком много, и они продолжают лезть через межмировые щели, тявкают и удовлетворённо поскуливают, жуя очередную липу. Это даже мило, если посмотреть на творящееся под определённым углом, но привязывая очередную псину к очередной изгороди, Питер не выдерживает и впервые за месяц всё-таки стучит пальцем по коммуникатору. — Их только я вижу? Несколько очень долгих секунд, во время которых Питер успевает увернуться от одного любвеобильного пса и почесать за ухом второго, с того конца провода не доносится ни звука. Молчит даже Пятница, и это не странно: она в последнее время откликается не сразу и не слишком охотно, но обыкновенно на проводе без конца висят то Сэм, то Скотт. Помощь не предлагают, настойчиво зовут в гости, и в действительности скорее раздражают, чем радуют, но как бы там ни было — они бы ответили. Сейчас Питер насчитывает пятерых новеньких, прежде чем коммуникатор трещит и голосом Сэма бормочет: — Прости, пацан, заварушка в Мексике. Сам справишься? Питеру хочется сказать, что несколько сотен мутировавших собак вне его компетенции, а новый Капитан Америка вроде как должен был не покидать пост. Питеру хочется сказать, что зарвавшийся наркобарон — слишком мелко для Мстителей. Питер хочет сказать, что у него два реферата по истории, три лабораторных по физике и один несданный проект по литературе. Он хочет сказать, что это они названивали ему по три раза на неделе, но вместо этого он рявкает, что справится, и отключается. Вытаскивает наушник и прежде, чем опомнится, давит его подошвой сапога в землю. Рыже-зелёный щенок с покусанным ухом с любопытством принюхивается с растоптанному гаджету и, фыркнув, весело прыгает прочь. Причудливые твари скачут вокруг, словно там, откуда они родом, зелени отродясь не видели: те, что покрупнее, пытаются повалить столетний дуб, а самые мелкие жрут кувшинки из пруда. Репортёры называют это щенячьим апокалипсисом, а Питер устало присаживается на скамейку, радуясь кондиционеру в костюме, и уныло смотрит на творящийся бедлам. — Мистер Паркер. Стрэндж шагает из портала так, будто спускается по трапу частного самолёта. Оглядывается вокруг и морщится, когда жутковатые псовые с радостным тявканьем поворачиваются к нему. Поворачиваются, и Питер тут же понимает, кого стоит благодарить за бездарно потраченный день. — И какого ж чёрта вы так долго, — цедит он. Сбрасывает броню с одной ладони и с удовольствием чешет другую. Стрэндж выгибает бровь, прежде чем открыть широченный портал перед зверушками, и Питера неприятно колет острое, как кинжал, узнавание. — Ох, как раз готовил для тебя утренний отчёт, — язвительно декламирует он и легонько бьёт по плащу, когда тот пытается погладить мимо проходящую псину. Те скачут обратно в свой мир с набитыми травой и листьями ртами и выглядят ровно настолько безумно, насколько и вся жизнь Питера в последний месяц. После первой сотни Паркеру надоедает смотреть за скулящим парадом, и он как раз прицеливается к близ стоящему фонарю, как его окликает Стрэндж. — Подбросить? «Обойдусь», — так и рвётся с языка. «Нам не по пути», — приходит в голову следом. — Нет, — отвечает он вслух, но почему-то кивает. Тут же краснеет, завидев искорки веселья в серых глазах, и стыдливо отворачивается. Вдвоём они дожидаются, пока последний самый непоседливый щенок запрыгнет в портал, Стрэндж закрывает межмировой проход и сразу открывает другой, поменьше. Любезно пропускает Питера вперёд, и тот ожидает оказаться у себя дома, в Квинсе, но видит перед собой здоровое кожаное кресло и книжный шкаф. Оглядывается вокруг, маска стекает с лица и… — Санктум Санкторум, — поясняет Стрэндж и снимает перчатки. — Мой дом. — Ясно, — выдыхает Питер. — А можно меня в мой дом? — Разумеется, только сначала… — Он щёлкает пальцами в воздухе и выуживает из ниоткуда пластиковую карточку. Идентификационную карточку. — Сэм Уилсон несколько раз пытался передать тебе лично в руки, но, говорят, с тобой в последнее время крайне трудно связаться. С карточки на него смотрит он сам с туповатой ухмылкой на лице. Возле мерцает знакомая буква «М», и Питер почти отшатывается: прячет руки за спину и мотает головой. — Она мне не нужна. — Да? — удивляется Стрэндж. — Помнится, когда Тони… — Так он теперь «Тони»? Питер и сам не знает, отчего говорит то, что говорит, но Стрэндж словно снимает какой-то мысленный запрет — грудь распирает от страшной, первобытной злости, и Питер убирает ногу с тормоза. Подаётся вперёд и не замечает, как металл на груди идёт рябью, как яростно стальные пластинки меняют цвет с ало-золотого на ало-чёрный, как жужжат на ладонях репульсоры. В новостях Тони все называли Тони Старком и Железным Человеком. Не было больше никакого «Торговца смертью». Все, кто поливал его грязью и обвинял во всех смертных грехах, теперь воспевали ему хвалебные оды и рисовали памятные открытки. Те, что пять лет назад протестовали возле офиса «Старк Индастриз», открывали фонды имени Тони Старка, старкфоны разлетались с прилавков как горячие пирожки, каждый уважающий себя бариста рисовал на молочной пенке знаменитую эспаньолку. Пёстрый мерч заканчивался в магазинах комиксов быстрее, чем счастливые продавцы успевали его выкладывать, день летел за днём, Мэй забывала переворачивать календарные листы, и Питер не злился, нет. Ему вовсе не было дела до узколобых идиотов на экранах телевизоров. Он не отвечал на вопросы журналистов. Он отклонил ровно семнадцать предложений присоединиться к митингу, двенадцать — выступить на каком-то телешоу. Мэй организовала группу поддержки для тех, кто вернулся после щелчка в пустые дома — он не ходил и туда. Он просто… Он просто пытался жить дальше. Не радоваться чужой смерти, как радовались все вокруг, а радоваться жизни — своей. Он… Питер не злился. Питер был в ярости. И если Стрэндж сейчас… — Четырнадцать миллионов шестьсот двадцать четыре, — сухо говорит Стрэндж, и Питер прикусывает язык. — Что? — Ровно столько раз я спасал его вместо всех остальных. Питер яростно мотает головой и отворачивается. — Вы не могли принимать решения за… — Да, так я ему и сказал, — неожиданно легко, с какой-то блёклой, вымученной улыбкой отзывается Стрэндж. — Знаешь, что он мне ответил? Тёмный, удушливый гнев отпускает его не сразу. Откатывается назад, словно волны с песка, и Питер думает о том, что он, вероятно, слишком многое на себя берёт. Нет у него ответов на все вопросы, а ему совершенно точно досталось не больше всех. Он думает о Пеппер, малышке Морган, о полковнике Роудсе. О тех четырнадцати с половиной миллионах мирах, где Стрэндж раз за разом отыгрывал один и тот же сценарий, говорил, кричал и однажды наверняка умолял. Питер думает об этом, и он не знает, что мистер Старк любил есть на завтрак, на самом деле не знает даже, какой у него был любимый фильм или кто был для него кумиром, но в этот самый момент ответ на заданный доктором вопрос кажется совершенно очевидным. — «Я могу», — почти шепчет он. — Да, — кивает Стрэндж. — Именно так он мне и сказал. На мгновение доктор кажется Питеру седым дряхлым стариком — так он, наверное, выглядел бы, отразись прожитые в действительности им годы на лице. Протянутая ему карточка дрожит. Так дрожат длинные испещрённые шрамами пальцы.