Цвет Смерти

Встающее солнце слепит. Хочется отвернуться, чтобы не смотреть сквозь лучи и стекающий со лба пот на своего противника. Но тот упрямо наставил копьё и ждёт. Чего же? Ах, да, вот и горн. Лошадь взбрыкивает в привычном испуге и галопом устремляется навстречу другому скакуну. У него глубокие черные глаза и грива отливает серебром. Таких породистых животных раздобыть можно разве что на Южном Побережье, где ни впитавшие лунное сияние чужих берегов жемчужины, ни редкие сорта вина с нотками редких трав, ни обтянутые тонкой телячьей кожей книги не были чем-то невиданным. Впрочем, седоку это никак не помогает, потому что в следующий миг Наруто ловко вышибает того из седла, сам едва сумев избежать пронзающего движения копья. Наточено оно гораздо сильнее, чем его собственное, оттого хорошо, если бы оно не лишило его правой руки, а лишь оцарапало бы кожу предплечья. Здесь, на обведенной низкой ивовой изгородью площадке, всегда происходила игра времени, где малейшее промедление могло стоить жизни. Победитель вздыхает, когда бушующая толпа выкрикивает его имя. Привычно поднимает ладонь в торжествующем жесте и тут же благородно подаёт руку своему бывшему врагу. Тот хмурит густые брови и от помощи отказывается. Лошадь рядом с ним переступает с ноги на ногу, удерживаемая за уздечку вовремя подоспевшим конюхом. Если бы животное могло бы облегченно застонать, то неприменно бы это сделало, но оно лишь утыкается тёмной мордой и капает слюной изо рта прямо на кожаный жакет конюха, словно жалуясь на свою нелегкую жизнь. — Это была твоя последняя победа, — едва слышно произносит мужчина и сплевывает кровь прямо под ноги Наруто, в песчаную грязь. Он изрядно приложился носом при падении, отчего тот, смачно хрустнув, сломался, обагряя широкое лицо уже подсохшей корочкой. Светловолосый лишь улыбается таким словам. — Я бы на вашем месте озаботился собственным здоровьем, сир Хидан. — Я привык к запаху и вкусу крови, — чуть хрипит мужчина, утирая нос и тут же слизывая капельки с ладони. Зрелище не из приятных. — Вряд ли это то, чем стоило бы гордиться, — глухо отвечает Наруто и переводит взгляд на упавшее копьё Хидана. У него необычный красноватый цвет металла и стальная рукоять. В правилах Турнира не указано, какое именно оружие можно проносить, поэтому все и всегда пользовались теми, что любезно предоставляли королевские оружейные. Простые, лёгкие и идеальные, которыми можно было бы как столкнуть оземь незадачливого наездника, так и проткнуть его насквозь. Воздух наполнился притягательным запахом цветов. Сладковатые лилии, пряные нарциссы и горькие метёлки лаванды летели со всех сторон, падая на плечи и прядающую ушами лошадь. — Курама, спокойно, — Наруто гладит своего рыжего любимца по загривку. Тот почти мгновенно вскидывает голову и нервно фыркает, словно недовольный тем, как много вокруг людей. Девушки на трибунах ахают, желая привлечь внимание рыцаря с золотыми волосами, так ослепительно сверкающими на ярком солнце. Он отвечает их мольбам и лучезарно смеётся, пока по спине сбегает очередная стая мурашек. Ему до одури надоели все эти развлечения, где главной игрушкой арены становился человек. Он выставлялся как товар, и все это прекрасно понимали, швыряя цветы, произнося его имя и заигрывающе хлопая глазками из-за бархатных вееров. Не одна девушка мечтала стать с ним рядом, коснуться загорелой кожи и услышать в свой адрес пару комплементов. Правда, ни одной из них такой радости бы не досталось, потому что Наруто никогда не задерживал свой взгляд долее пары мгновений. Весь двор без исключения был убежден в том, что его душа принадлежит Короне. А с ней и принцессе, за чье сердце рыцари боролись так же пылко, как девицы за сердце Наруто. Это было ясно по тому, как весело он махал рукой в сторону королевской ложи и по тому, как Король одобрительно кивал головой, пока его дочь, потупив взгляд, робко поправляла подол платья. «Как же ей, должно быть, повезло!» — голосили девушки, сбиваясь в стайки и шепча всякие неприличности на ухо друг дружке. Одни размышляли, насколько глубок опыт Наруто в обольщении женщин, другие — о том, насколько велик его мужской потенциал, а третьи — каким становится его голос, когда он достигает пика. Разумеется, таким занимались исключительно представительницы среднего сословия. Девушки из высшего общества тихонько подслушивали, мотали на ус, никогда не осмеливаясь такое сказать вслух и давая себе свободу лишь в уютных полутёмных будуарах. Но только один человек, кроме самого Наруто, знал, что творится у того внутри. Как ему гадко и противно среди этой толпы, где стоит ему оступиться, и его сразу же вышвырнут вон, не оглядываясь на титулы и вес. Человек улыбнулся, снова надевая шляпу, скинутую в порыве волнения. Улыбнулся не так прекрасно и ярко, как рыцарь на площадке, но вполне заметно для Наруто.

***

— Са-а-с-ке-е... Я... — дыхания не хватало катастрофически, когда он последним рывком вдавил свои бёдра в бёдра парня. Протяжные стоны сменились хрипами, когда всё твоё естество ревёт подобно зверю, обуреваемому страстью охоты и похоти. Член скрутило тугой волной, и он почувствовал, что находится на пределе, поэтому поспешил вытащить и завершить начатое уже руками. Его партнер всегда строил недовольную гримасу, когда Наруто кончал внутрь его тела. Давала о себе знать чёртова эскулапова чистоплотность. Но сейчас тот был слишком вымотан, чтобы выражать хоть какие-то эмоции, отрывисто дышал, прикрыв веки и стараясь не выдавать своего смущения. Они занимались этим увлекательным занятием не в первый и даже не во второй раз, но каждый заканчивался тем, что Саске обнаруживал себя в руках Наруто, щекочущем шею своим дыханием. У него были сильные руки, пальцы были мягкими, словно никогда не держали ни лука, ни меча, а волосы, слипаясь, приходили в совершеннейший беспорядок, уступая разве что волосам внизу живота. Он не раз хотел коснуться того, что побывало внутри него так горячо и так жарко, но всякий раз одергивал себя, не смея трогать сверх того, что позволял сам Наруто. Он не был бы против, наверняка не был бы, но Саске был счастлив иметь и это. Узумаки мыл руки в раковине, смывая остатки спермы и гадая, почему именно в такие моменты не ощущает себя грязным. Он знал, что Саске влюблен в него, но сам Наруто не говорил о своих чувствах, потому как не был уверен, какие слова были бы верны. Словив мутный взгляд брюнета в зеркале, он хмыкнул. Тот сидел на полу, чуть раздвинув ноги, запустив пальцы во влажные волосы и стараясь не шевелить бёдрами. В этот раз Наруто был чуть жёстче, чем хотел. Виной тому могла быть реальная угроза в бою, адское пекло на площадке или просто долгое расставание. В любом случае, оставлять такое без внимания он не мог. Он мягко опустился на одно колено и взял руку Саске в свою. От такой позы мужчина еле сдержался от едкого замечания, такой неуместной она ему показалась. — Саске, позволь мне... — Нет нужды, — сухо ответил брюнет и поднялся на ноги. Рука Наруто безвольно упала на холодный пол. — Ты каждый раз так говоришь, не понимаю почему. — Потому что мне довольно и этого. — Саске… — Я же просил, не зови меня по имени, особенно здесь. — Едва ли что-то может испортить мою репутацию больше, чем обнаженный вид в комнате лекаря. — Ты мог прийти ко мне на прием с проблемами этого рода, — Саске сделал многозначительную паузу. — Жаль, что ты надеваешь одежду так же быстро, как и снимаешь, иначе это выглядело бы так, словно мы решили измерить, чья проблема больше. Лекарь лишь покачал головой. — Все же, я считаю несправедливым, что наслаждаюсь этим лишь я. Ты должен почувствовать свое превосходство в этом хоть иногда. — Дело не в этом, сир Узумаки, — вкрадчиво заметил Саске и положил руки на плечи рыцаря. — Просто я не хочу. — Ты не хочешь, чтобы я ласкал тебя? Неужели ты совсем в меня не веришь? Врачеватель застегнул последнюю пуговицу на рубахе и закатил глаза. — Твоим сладким речам нет конца. В них можно утонуть. — Однажды я смогу переубедить тебя. — А что изменится? Наруто накинул штаны, про себя отмечая, что тем же вечером пошлёт в город за новой одеждой, потому что эта поистрепалась и одними заплатами тут не обойдешься. — Ты поймёшь, что ничего мне не должен, — лукавое выражение лица рыцаря сменилось на серьезное. — Я тебе по гроб жизни обязан. — От того, что я согласился стать твоим, ты не становишься заложником обещания. Я — взрослый муж и в праве решать, чего жажду. — Но ведь ты согласился из жалости, признай. Слова повисли в густой тишине. Темные холодные глаза, обернутые к затянутому плотной шторой окну, сузились. Ногти скребли жесткий белый лён рубахи, будто желая продырявить его, разодрать на сотни кусочков, как и гложущее его тоскливое чувство. — Да, пожалуй, ты прав, — Саске застыл бездвижной фигурой, словно птица, на миг замершая перед падением от безжалостной и смертоносной стрелы. Ответ он знал наверняка и с самого начала их отношений, но слышать их так открыто… было больно. — Но лишь сперва. Целитель в неверии воззрился на рыцаря и скованно усмехнулся, с трудом сдерживая порыв ударить со всех сил по этой красивой щеке, обвиняя в своих страданиях. Но, в конце концов, он сам был виновен в этих прегрешениях. В том, как отчаянно просил слова у старой мельницы, в том, как заставил Наруто выслушать приговор себе и своей счастливой жизни, в том, как хватал того за руки и заглядывал в глаза, безнадежно ища в них ответное влечение. В тот полный духоты день он походил на растрепанного котёнка, жаждущего заботы и готового расцарапать лицо, всякому, кто откажется ее дать, тут же умерев от отчаяния и собственного бессилия. Кто бы мог подумать, что такой спокойный и такой решительный Учиха может в миг преобразиться. Когда людское тело больно, народ обращается к лекарю. Если нужно, ползёт, умоляет помочь, идёт на грязный обман, лишь бы получить уход и целебные настойки. А когда плохо лекарю, кто может спасти его самого? — Я много думал о том, насколько правильно то, что мы с тобой делаем. И ни разу не находил отклика у себя внутри. Мне неведомо, по той ли дороге мы идём. Но пока мы вместе, я ничего не боюсь. Таким был Наруто — безупречно честным и говорящим всё, что было на сердце. — Ты никогда и ничего не боялся, — убежденно сказал Саске. Губы блондина тронула легкая усмешка, но более ничем он не выдал того, каким наивным ему показался стоящий перед ним человек. Страхи живут в каждом, каким бы гордым бы кто не был и какой бы длины не носил свой клинок. — Тем не менее, я не могу с уверенностью заявить о том, что твои чувства взаимны. Это было бы жестоко с моей стороны. Знаешь, — рыцарь присел на просевшую под весом многочисленных посетителей Саске койку. Жесткие дубовые доски мерзко скрипнули и затихли под суровым взглядом врачевателя. Саске буравил глазами лицо сира Узумаки, и его набитая знаниями голова усиленно впитывала каждую слетающую с губ Наруто фразу, стараясь запомнить каждую деталь. И он был бы абсолютно доволен мирозданием, если бы под старость лет, будучи дряхлым куском мяса, он помнил бы лишь слова того, кого любил, а не толщину корня термопсиса и различия в форме лепестков лютика. Но память крайне прихотлива и глуха к мольбам. — Любовь — это нечто, что заставляет сердце заходиться в сильном трепете, рваться из груди. А рядом с тобой я ощущаю нутром лишь безмятежность. И весь остальной мир становится неважным и пустым. «Разве же это не любовь?» — кричал Саске у себя в уме, убирая волосы с лица и привычно завязывая лобную ленту — часть форменного наряда королевского целителя — с двумя золотистыми змеями, извивающихся одна вокруг одной, под ликом Великой Короны. Вслух он ничего не сказал, только обречённо обвёл глазами комнату, в которой томилась главная тайна его жизни. — Хотя порой я мечтаю получить смертельную рану, чтобы никто не смел назвать твое пребывание со мной чем-то постыдным или недостойным, — рыцарь нахмурился. Тень за окном вызвала в нём легкое беспокойство, тут же сменившееся смешком, когда он встретил осуждающий взгляд Саске. — Не смей говорить о смерти. Я затолкаю в тебя тысячи трав, но не дам умереть. Таков священный долг придворного врачевателя. — Клятва Гиппопотама? — Гиппократа. — Он тоже ее чтил? — пальцы проскользнули под белый рукав, обнажая алые полосы старых шрамов на коже Саске. Уродливых, грубых, видавших свет только в дни, подобные этому, или в редкие минуты омовения ледяной водой из массивного ушата в углу. — Он много чего чтил и много чего знал. И многому меня научил. — Жалею, что не смог убить того, кто сделал это с тобой, — тяжело сказал Наруто и сжал зубы. — Я даже не посчитал бы это за преступление. Саске понимал, о ком говорил его собеседник. Его звали Орочи Мару, или «Кудесник Мару». В чём-то он был безумен, а в чём-то невероятно остёр умом. Когда Саске учился у него, тот ни разу не выказал своего недовольства или раздражения. Только говорил, что такому алмазу нужна хорошая огранка. И продолжал постигать азы лекарского дела, посвящая ученика в наиболее важные аспекты. В один день он заявил, что хочет изучить, на каких участках кровопускание будет наиболее целительным. Начать он решил с плеча Саске, убедив, что в том был исключительно исследовательский интерес и никакого вреда не воспоследует. От него требовалось лишь записывать свои ощущения с врачебной точностью, не упуская ни единого признака. Раны, воистину, были неглубоки и почти не болезненны. Разве что по утрам кружилась голова и в зеркале мерещились фигуры за спиной. Подозревать что-то Учиха начал, когда вместо обычного ножа-иглы для прорезания кожи и пробивания легкого, Мару достал скальпель, блеском отразившийся в зрачках учителя. У Саске помутилось сознание, и он рухнул на пол. Придя в себя лишь в госпитале, он узнал, что Орочи арестован за эксперименты над монахинями соседнего аббатства. Под стражей он пробыл недолго, сбежав, чуть представилась возможность, сыпнув в лица охраняющих его тюремщиков пыльцу дурман-травы. — Боюсь, тебя опередили, — сухо произнес лекарь и отстранился. В такие моменты жалость Наруто становилась совсем уж явной, а это чувство он просто ненавидел. — И кто этот избавитель? — Алкоголь. Это была странная история. Тело учителя нашли в одной из подворотен, ведущих от бесчисленных кабаков, за мусорными кучами, среди пирующих крыс. Саске знал, что тот любил выпить и нарываться на неприятности, с виду будучи трезвым как стеклышко, но никогда и помыслить не мог, что жизнь Мару оборвётся подобным образом. Более верным и справедливым была бы долгая и мучительная смерть от собственных снадобий. — Собаке — собачья смерть. Но лучше поведай: как твои глаза? Я вижу, что они такие же красные и так же воспалены. Дурной знак. — Не тебе судить. Пока они не мешают мне видеть и лечить, это лишь резь и ничего более. Пустое. — Ты не щадишь себя. Корона ценит такую самоотверженность, но… — Но вышвырнет слепого целителя в тот же час, когда он перестанет приносить пользу? В этом наши положения похожи. Саске сказал это сгоряча, не считая нужным деликатничать. Он был порядком рассержен излишней заботой Наруто, потому что считал, что порядок вещей между ними чем-то схож на суровый закон двора: «Живи, пока служишь». Наруто был добр к нему, но слишком многое было поставлено на карту. Однажды ему придется разорвать порочащую его связь навсегда. И не столь важно станет этому причиной выгодный брак или очередная ссора, из которой он поймёт, что больше не нуждается в любви Саске. Распрощавшись с рыцарем на натянутых тонах, лекарь снова уселся за стол, где его ожидала распахнутая записная книга с засушенным листком пиона замест закладки. Глаза пробежались по строчкам ровных чернильных букв и цифр и замерли у даты «тринадцатое число сего месяца». Там аккуратным черным рядом покоились описания пяти изученных им тел. Дева, шестнадцати лет от роду. Смоляные волосы, сложение средней упитанности. Руки крепкие, привычные, должно быть, для тяжелой работы. Багровые пятна под лопаткой и у основания шеи. Других повреждений нет. Муж, предположительно двадцати лет от роду. Потерял правую ногу, судя по степени заживления тканей, с год назад. На щеке старый шрам длиною от уха от подбородка. Других повреждений не нашел. Пристарелая дама, неопределенного возрасту. Тело покрыто множеством царапин, судя по характеру расположения, нанесенных рукою самой жертвы. Два мальчика, семи лет от роду. Братья по крови. Худощавы и одинаково болезны. Ноги тонки от нехватки природных минералов. На правых руках обоих обильная алая сыпь на тыльной стороне ладоней. Причина смерти: неизвестна. Саске выпрямился. Этих пятерых людей ничего не объединяло, разве что скоропостижность кончины. Разный возраст, разный тип питания, разный уклад жизни. Люди в этом городе не мёрли, как мухи, со времен чумного беспорядка. Испустит дух какой-нибудь пьянчуга в драке, старик-ветеран скончается от сердечного приступа, да знатная особа упадёт замертво, отравленная завистливой сестрицей. Горбун, который приносил тела на осмотр, снова закидывал тела на носилки одной кучей и уходил, изредка покрикивая на своего бледного помощника, готового вот-вот изрыгнуть содержимое своего желудка. Такое грубое обращение с трупами было вполне обыденным, потому как Корона не видела ценности в безымянных мертвецах, хороня их в общей широкой могиле на закате, сразу после того, как лекарь выносил вердикт. Если это не была заразная болезнь, то от них избавлялись так же легко, как и выбрасывали куриные косточки за обедом. Всё же, что-то не давало покоя. Он явственно помнил, как одинаково мерцали белки тех глаз. Хотя, возможно, ему лишь почудилось. Ведь глаза мертвых всегда холодны и стеклянны, словно белоснежные опалы. Позвонили в дверной звонок. Он неспешной поступью двинулся ко входу и недобро глянул на посетителя. — Что случилось, Какаши? — Снова тело, — отстраненно произнес мужчина и машинально оглядел комнату, сжимая эфес меча. Старая привычка еще со времени службы на Высокой Стене. Угрозы не было, и он снова обратился к Саске. — На этот раз парень еще дышит. Но его состояние неутешительно, думают, что охладеет к утру. — Где он? Они зашагали по тенистой дорожке со свисающими над головой ползучими растениями. Вечно уставший садовник водил лезвием ножниц по лозам роз и срезал шипы. Беглым взглядом Саске отметил набухшие суставы пальцев и подрагивающий в нервном тике правый глаз. — Зайдите ко мне за солевым отваром, — бросил лекарь и продолжил свой путь. Соли лишь облегчат страдания старика, которому вскоре придется распрощаться не только со своей работой, но и с руками, которые не будут его слушаться. — Благодарю, господин, — прошелестел тот в ответ и улыбнулся беззубым ртом. Какаши молча наблюдал, не вступая в чужой разговор и думая, что ему будет о чём поведать Его Величеству на ближайшем Совете. Решётка отъехала в сторону, открывая сырой коридор и обдавая запахом пыли и пролитого из ламп масла. — Вы уже здесь, господин Учиха, — протянул Хидан. Саске нахмурился, завидев знакомое лицо. — Что вы тут делаете? Я пришёл осмотреть пострадавшего. — Я прибыл с той же целью. — Боюсь, вы будете мешать моей работе. — Понимаю ваш долг лекаря, тайну врачевания и прочее, но я останусь. Учиха покосился на Какаши, но тот лишь неопределенно пожал плечами, прозрачно намекая на то, что Хидану было дозволено находиться в этом помещении. Более не отвлекаясь на окружающих его людей, Саске наклонился к лежащему. С его губ срывался тяжкий стон, а со лба не сходила испарина. Сердцебиение было еле слышно, даже когда лекарь прижал свое ухо к груди парня. Сердце билось неровно и медленно, будто кровь с неохотой двигалась по сосудам, не желая питать тело. Достав из-за пазухи плессиметр* с молотком он аккуратно простучал грудную клетку, ища повреждения, как наружные, так и внутренние. — Легкие в порядке. Переломов нет, и я пока не могу сказать, что у него с сердцем. Возможна закупорка клапана. Желудок и кишки здоровы. Кожные покровы бледны, но без цианоза. Глаза, — Саске придержал пальцами веки несчастному. То же мерцание. — Проклятье. — Что вы нашли? — рванул к нему Хидан, задевая меховом воротником рубашку лекаря. — Для вас — ничего существенного. — Злобный взгляд Хидана был откровеннее любых слов. — Что он ел в последние сутки? — Я не должен знать, чем набивает брюхо мой конюх. Он лишь один из многих, кто мне служит. — Он тот, кто вам служит и чья жизнь находится в ваших руках, сир Хидан. Хидан дернул уголком рта в странной усмешке и облизнулся. — Так что с ним? — Пока не могу с уверенностью говорить. — Вы придворный лекарь или болтун с рынка? — мужчина презрительно фыркнул. Саске снова повернулся к больному, пытаясь заставить того ответить на свои вопросы. Но он был в полубреду и явно не слышал ничего вокруг. Вдруг на запястье человека возникло пятно, разрастаясь до размеров средней ременной бляхи. Необычный синий оттенок вспыхнул, пробегая по тонким жилам подобно язычкам пламени, и снова пропал. В тот же миг конюх последний раз выдохнул, улыбаясь, и затих.

***

Коснувшись кожи лежащего человека, Саске покачал головой. Пульса не было. Хидан рядом с задумчивым лицом крутил кольцо, играющее покатыми гранями в отблесках настенного факела. Какаши коротко кашлянул, и тот же самый горбун вскинул парня на плечо. — Я прервал свой обед ради этого, — пробурчал он и зло зыркнул на начальника стражи. — Здесь не обойдется без бутыли эля. Какаши слегка улыбнулся и жестом указал на дверь. Он всегда платил долги. Когда дверь с грохотом захлопнулась, оба мужчины одновременно устремили взгляд на Саске. Тот медлил, прежде, чем что-то сказать, а потом произнёс: — Не понимаю. — Что вас смутило? — осторожно спросил Какаши. Он ни разу не видел на лице Учихи такого выражения. И, если бы он не видел, с каким хладнокровием лекарь зашивал раны под крики отчаявшихся страдальцев, как чистил гнойные воспаления, как точными движениями отрезал омертвевшие ткани, то подумал бы, что тот напуган. — Я совершенно бессилен. — Значит, грош вам цена, — хмыкнул Хидан, чье лицо было на удивление спокойным и даже довольным. Один его вид вызывал отвращение. — У меня будет просьба, господин начальник стражи, — проигнорировал замечание Саске. — Слушаю, — ответил Какаши, одним взглядом подписывая Хидану смертный приговор. Даже если ему будет велено беречь жизнь этого мужчины, то Какаши сделает всё возможное, но в нужный момент не успеет отразить атаку, оставив мерзавца подыхать в сточной канаве без всяких зазрений совести. — Оставьте мне тело на более детальный осмотр. — Вы же не хотите... — нахмурился Какаши. Улыбка Хидана стала ещё шире. Может, этот парнишка не такой уж и скучный. — Иначе мы не узнаем, в чём дело. Вы же знаете, что в Даллии... — Даллия — долина грешников, — сурово изрёк Хатаке и сжал пальцы на рукояти меча еще сильнее. — Но их методы прогрессивны! — Их методы приносят смуту и извращают нормы морали, господин придворный лекарь. Саске не стал говорить, что весьма странно беспокоиться о нормах морали, когда тела усопших сваливают в кучу на заднем дворе. Когда рыцарские турниры собирают толпы зевак, которые только и ждут, чтобы одному из седоков пустили кровь на песок. Издавна считалось, что мертвецам место в земле, а не на столе, среди остриев ножей, где своим нутром они могут поведать в сотни раз больше увлекательных историй, чем прохлаждаясь в сырой почве. — Боюсь, если мы не попытаемся шагнуть чуть дальше, то пострадают еще многие. Мужчина вскинул голову. В глазах Какаши читалось явное недоверие. — Вы придаете проблеме слишком большой вес. — Надеюсь, что вы правы, — лекарь убрал в карман брюк складное увеличительное стекло и выпрямился. Он чувствовал, что дальнейшее обсуждение в присутствии Какаши и Хидана было излишним. Интуитивно ощущать неладное и быть способным это неладное доказать — разные вещи. Солнце, выглянувшее из-за открытой двери, показалось небывало жестоким, когда ударило своим светом по глазам. Сир Хидан прошаркал в сторону южной стороны замка, а Какаши направился следом проводить того до ворот, кивнув Саске на прощание. Глядя на его блестящие в лучах седые волосы, Учиха невольно задумался, как же много всего повидал Хатаке за время своей службы. Из-за потери правого глаза сейчас в походы он не ходил уже не один десяток лет. Мужчина состоял начальником королевской стражи, чему немало поспособствовало заступничество приближенных к Его Величеству. Он много знал о врагах Королевства, вдобавок, мыслил стратегически и, в целом, был полезен. Какаши, как и многие в замке, держался за своё место, подобно грифу, вцепившемуся в свежую плоть. Все эти люди занимались разным делом, видели разные уголки крепости, носили разные имена, но их объединяло одно — жизнь за пределами замка для них исчезала окончательно и бесповоротно. В размышлениях Саске и сам не заметил, как снова оказался у своих покоев. Вернее, покоями их можно было назвать лишь условно, поскольку там он и устраивался на ночлег, и принимал больных, и, при необходимости, выращивал и высушивал нужные травы. Вспоминая, с какой неохотой Наруто заглядывал к нему в сезон сушки липовых листьев, чей запах он не переносил, лекарь чуть усмехнулся. Впрочем, усмешка с его лица быстро испарилась, когда мельком брошенный взгляд обнаружил беспорядок, которого при уходе в комнате он не оставлял. Содержимое покоев не было перевернуто «верх дном», но опытному глазу было заметно, как неаккуратно задвинуты ящички картотеки, как местами слетела с банок привычная пыль и как стул, стоявший вблизи приоткрытого окна, был придвинут чуть ближе к письменному столу. Решив, что с этим происшествием Саске разберется позже, он направился прямо к одному из стеллажей, где таились самые ценные его настойки. Наугад выбрав одну из них, Учиха набросил на плечи плащ и закинул в карман флакон. Ноги несли его прямо во двор замка, куда наведывались только слуги — выбросить очередные отбросы — отчего запах в этом крыле стоял невыносимый, заглушая даже аромат солёного океана. Это был небольшой кусок земли, выходящий на отвесный обрыв и полностью оторванный от остального замка и города. Здесь уже стояла воткнутая в землю лопата с ржавой ручкой и горбун, устало привалившийся к стене с дымящей трубкой грубой работы. Его веки были прикрыты, а ноздри широко распахнуты от глубокого дыхания. — Прекрасный вид, — бросил Саске и приблизился к нему. Мужчина приоткрыл один глаз и поморщился. Его воротило от одного вида чистенькой белой рубахи и горького флёра лекарств, преследующего этого человека. — Дерьмовый вид, — возразил он. Лицо его чуть разгладилось от вида плещущейся в крохотной бутылочке жидкости. — Меня сегодня задаривают. Неужели я завтра не проснусь? — О чём вы? — удивленно вопросил Учиха. Циничность в голосе горбуна говорила о том, что с презрением он относится не только к жизни других людей, но и к своей собственной. — Не вижу на вас признака скорой кончины. В целом, вы здоровы. Бегло брошенный взгляд на уродливую спину не укрылся от мужчины, и он скривился. — Здоров? Вы изволите смеяться надо мной? — яд, которым был пропитан каждый слог, неприятно резанул слух. — Всю жизнь мне каждая собака норовит указать на мою ущербность. — Каждая собака не может быть права, как и любой смертный. Горбун как-то хрипяще рассмеялся и спрятал трубку за пазуху. Из травы взмыла бутыль со знакомой гравировкой, которую узнал бы любой, кто хоть раз удостоился чести побыть на королевском пиру или хотя бы подойти к столу во время турнира. Эль, булькающий внутри, был вылакан уже более, чем наполовину. И его количество с поразительной скоростью сокращалось. — Вы знали, что раньше тела сбрасывали отсюда прямо в воду? — Почему же теперь их пожирает земля? — Тела прибивало к другому побережью течением. После десятка-другого случаев обмороков у важных господ такой способ упразднили. Как по мне, невелика печаль. Хоть какая-то встряска для этих неженок. Саске с сомнением покачал головой. Флакон из его рук перекочевал в руку горбуна. Суховатые пальцы ловко сорвали воск с пробки и отшвырнули ее прочь. — Какая еще грязная работа меня ждёт? — деловито спросил мужчина и втянул носом воздух. Аромат пойла явно пришелся ему по душе. — Я не говорил ничего об уплате долга, — улыбнулся Саске. Он действительно не хотел, чтобы этот человек что-то для него делал. Скорее, наоборот. Горбун не выразил недоверия, только безразлично пожал плечами, делая первый глоток. И тут же встряхнулся всем телом. Крепко. — Вы так легко беретесь за такой труд. Почему? — Этот труд не лучше и не хуже любого другого. Люди боятся их, — он мотнул свободной рукой в сторону укрытого мешковиной трупа. — Потому что страшатся их вида. Синие, разбухшие, дурно пахнущие, они являются воплощением смерти. Они бояться стать такими, просто глядя на мёртвецов. А, может, боятся, что кто-то них откроет глаза и скажет, что там за туманной грядой из боли и крови. — Вы не боитесь умереть? — Я не умру. Умирают графы, умирают рыцари, умирают барышни от тифа в просторной и чистой постели. Я же просто сдохну. Закончусь, как человек, как это проклятое тело с нелепым горбом. Учиха почувствовал, как медленно остывала земля под ногами, пока солнце спускалось по широкой дуге за горизонт. Мужчина рядом с ним смотрел на тонкую полоску океана, виднеющуюся из-за зубчатого края стены, и хмурил брови. Лекарь молчал, пронизанный чувством безрадостности. Спустя мгновение, показавшееся Саске часом, горбун заговорил снова: — Самые ужасные тела были во время чумы. Мне было лет тринадцать, я мало что понимал и мало что видел дальше собственного носа. Помню гниль, разложение и постоянный шепот больных на площади, не способных даже встать, да так и лежащих в развалку у пустого фонтана. Даже тогда, когда их тела поедали сами себя, у них хватало сил, чтобы бросать в меня камни. Они проклинали меня за то, что я, урод, хожу среди смрада и не страдаю так, как они. Наверное, каждый из них в душе мечтал поменяться со мной местами и прожить сложенным в три погибели всю оставшуюся жизнь, лишь бы их не жрали блохи, сокращая их дни. Саске не застал чумы и знал о ней только со слов брата. Тогда они жили в далекой деревне, где единственной бедой было то, что корова не дала молока. Города гибли один за другим, пока собравшиеся в поле крестьяне с жаром и удовольствием смаковали подробности. — Я помню свою кузину. Она была доброй, носила светлые волосы и пела приятным голосом веселые песни. У нее была слабая память, поэтому она никогда не могла допеть до самого конца, снова и снова повторяя первые три строчки. Она умирала гораздо дольше и тяжелее, чем остальные. Я понимал это с каждым полученным от нее письмом, где начертанные ею буквы все больше походили на кривые ноги овец, недополучивших материнского питания. На последнем клочке бумаги было только два слова: «Увидимся там». — Мужчина снова глотнул настойку и протёр стену тыльной стороной ладони, словно увидел там какое-то пятнышко, немедля требующее чистки. — Спустя три месяца вспышки болезни в городе прекратились, и всё снова вошло в своё русло. Тыкать пальцем в меня стали теперь окрепшие юноши и полупрозрачные старики, кого кончина неведомым образом обошла стороной. Я ненавижу людей. Живых людей, по большей части. — Я же их спасаю, — тихо ответил Саске. — Потому что жизнь — это самое прекрасное и дорогое, что дано человеку. Горбун окатил горло последней порцией алкоголя и с грохотом обрушил флакон о кирпич стены. Мелкие осколки посыпались по ней, сбегая в траву, лишь покатое горлышко покачалось на краю зубца, поглядывая вниз, и скрылось, еле слышно плюхнув по ту сторону. Слова, должные вылететь из кривого рта, так и не явились на свет, потому что мужчина свалился мешком прямо под ноги Саске. Сонная настойка, наконец, подействовала. Как можно более аккуратно Учиха посадил мужчину, прислонив того спиной к стене. Накрыл своим плащом и снова обернулся к телу. В руке лекарь сжимал мешочек с инструментами, нерешительно позвякивающими на ходу. Ткань, скрывающая тело, была прошита грубой лохматой нитью, затянутой в узлы с такой силой, что на коже ладоней мгновенно выступили красные полосы. Когда узлы, наконец, поддались, Саске стянул мешковину. Лицо мертвеца было бледным и спокойным. Распахнутые глаза смотрели в небо, отражая розоватые отблески наступающего заката. Белки всё еще мерцали потусторонним жемчужным светом. Он снова осмотрел труп, теперь внимательно ощупывая каждый дюйм, оглядывая каждую мелкую царапину. Ничего. Привлекло его лишь запястье, где возникло и сразу же исчезло то самое загадочное пятно. Тонкие вены пересекал маленький порез, вернее укол. Человеческому глазу такое ранение было незаметно, даже увеличительное стекло показывало лишь чуть покрасневшую точку. Теперь, когда в руке были щипцы, размером не больше спички, и края кожи можно было чуть раздвинуть, стало ясно, что причиной стало нечто, треугольное в сечении. Оно пробило кожу совсем слегка, по боли, вероятно, не сильнее комариного укуса, сразу вернув запястью первозданный вид. При нажатии выступила капелька крови, которую Саске поспешил собрать в узкую пробирку с пробкой. Дальнейший взгляд на тело не дал ничего примечательного. Ни руки, ни ноги, ни гениталии не несли в себе ни одной причины, по которой могла бы окончиться эта жизнь. Оставалось одно. С тяжким вздохом вспомнив казнь на городской площади, Учиха еще решительнее сжал пальцами скальпель. Официальными законами Королевства вскрытие тел не воспрещалось, но зато всячески порицалось. Как это часто случалось, решение о публичном наказании принималось служащими Верховной Церкви, не задумывавшихся о законности своих действий. Они были стойко убеждены в правильности своих намерений, когда набрасывали петлю на голову очередного «грешника, уверовавшего в прогрессивные течения, несущих в себе лишь порочащие человека мнения». — Сим утверждаю, что волей Господа вы, господин Грегори, знахарь города Коно, владелец торговой лавки, обвиняетесь в преступлении против божественных заповедей и приговариваетесь к повешению. Десятого числа прошедшего месяца вас застали за грешным деянием. Своей же рукой, что излечила не одного уважаемого горожанина, не одного господина и госпожу, вы показали свету ужасающие мерзости. Вы позарились на тело усопшего! — шум толпы усиливался с каждым словом священника. — Всё ваше имущество будет предано огню, дабы очистить мир от этой тьмы. Вам есть что сказать перед смертью? — Нет, кроме того, что, клянусь, не найду покоя в земле, преследуя вас и вашу церковь. Гул возрос. Саске смотрел по сторонам, пораженный какими стали лица, заслышавшие такие слова. Взбешенные, полные праведного гнева люди были готовы разорвать несчастного на мелкие ошметки. Саске старался стереть из памяти хруст шеи, когда ноги незадачливого знахаря вскинулись над деревянным помостом, но теперь, сидя на корточках у очередного тела, никак не мог этого сделать. Несмотря на то, что твёрдо знал, что на эту часть побережья выходят лишь две узкие бойницы, принадлежащие какому-то складу с никому не нужными припасами, в который никто не заходил. Сглотнув, он приступил к работе. Мускулатура разрезалась с неприятным шуршанием, обнажая кости. Было не по себе, но руки не останавливались, ныряя в образовавшуюся брешь, перебирая органы и запоминая каждое ощущение. Хоть Саске никогда не вскрывал человеческое тело, но знал, как должны выглядеть оболочки у печени, кишок и всего того, что было важно при определении яда, потому что Мару часто обучал его над свиной тушей. На вопросы, почему тот убежден, что расположение и вид внутренностей у этих животных такие же, как у людей, учитель отводил глаза. Если его рассуждения были верны, то яд абсолютно ничего не затронул. Он будто просто отключил сразу все точки жизни, словно оборвал нити тряпичной кукле. Конюх умер безо всякой на то причины. Или Саске не мог ее найти. Отгадка была явно где-то рядом. Но где? Небо потухало, поглощая последние краски этого мира и погружая его в чернильный мрак. Учихе сейчас было трудно разглядеть даже собственные пальцы. Зашив тело и стерев растекшуюся по обнаженному животу трупа кровь и слизь, он снова обратил взор на лицо. Те же пустые глаза, глядящие в ту даль, до которой ни одному смертному было не дотянуться. — Прости. Знаю, ты бы не хотел такой участи, — прошептал Саске мертвецу и прикрыл тому веки. И как ритуал прощания, и как способ скрыть кражу глазного яблока. Лекарь снова закутал конюха в мешковину и постучал кулаком по замершей лопате. На удар та не отозвалась, так крепко она сидела в земле. Мужчина за его спиной промычал что-то во сне и сполз по стене. — И ты меня прости. Я должен был попытаться, — бросил он и ушёл, прикрыв за собой скрипучую дверь. Сверху зажглась первая звезда, пробуждаясь для ночной работы.