Цвет Смерти

— КУ-КУ-КА-РЕ-КУ! — возопил в очередной раз петух, стоя одной здоровой ногой на шатком заборе и возвещая весь огромный мир о своем существовании. «Я не умер! Я жив! Я существую!» — кричало всё его существо, пока распахивались ставни, с громкими протяжными зевками поднимались грузные тела с грязных постелей. Для замка, возвышавшегося над городом, день еще не наступил. Начнётся он только тогда, когда церковные колокола позволят ему это сделать. Пожилой, подрагивающий головой, уже давно оглохший служитель дёрнет за засаленную верёвку, раздастся звучный звон, от которого птицы чёрной волной устремятся кружить над домами с потрёпанными крышами. Пока ничего из этого не произошло. Время в этот раз застыло дольше положенного, словно ведомое чей-то властной рукой. Тихо зашуршал подол платья, когда девушка приблизилась к человеку в кресле. — Ты опять не спал всю ночь, — она не спрашивает, лишь озвучивает очевидное. Мужчина неопределенно перебирает пальцами, замерзшими от долгого сидения в недвижной позе. Тонкими, гибкими пальцами он будто играет на струнах невидимого инструмента или, как паук, проверяет на прочность расставленную паутину. — Ночь скрывает весь порок. Закрывает наши глаза от чужих страданий. В такое время особенно хорошо мне удаётся размышлять. — Он уже пришёл. Ждёт, пока ты примешь его, — голос девушки немного искажен неприязнью. Была б ее воля, она бы ни словечком не обмолвилась насчёт присутствия этого типа в доме. — Пусть заходит. Дверь открывается раньше, чем это успевают сделать женские руки. Парень вступает в комнату и громко говорит: «La saleté»*. Мужчина чуть опускает голову в приветствии. Прежде чем покинуть своего господина, девушка бросает на него предупреждающий взгляд: «Не смей ему доверять», — и отворачивается, оправив лиловый рукав. Глаза человека в кресле на миг теплеют, а затем снова обращаются в два режущих орудия. Даже чёрные зрачки кажутся пронзающими самое сердце стержнями, цепко держащими любого, на кого бы они не были направлены. Но на паренька, нагло умостившего свою ногу у решётки камина, это не производит никакого впечатления. Врожденное нахальство служит ему крепким щитом. — Так зачем я вам понадобился, месье? — Думаю, начнём с небольшой предыстории. — произносит тот, наблюдая, как юноша с пренебрежительным видом оглядывает изгибы кованых прутьев и погнутую кочергу для перемешивания углей. — Моё время стоит дорого. — Уверяю вас, я знаю, каково ваше положение, — хладнокровно отвечает мужчина. Юноша фыркает с самодовольной ухмылкой, убежденный в силе своего везения. Да, по жизни ему встречались мелкие неурядицы, но разве кто-то обращает внимание на копошащихся муравьёв? Их стряхивают с воротника и идут дальше. — Как и знаю, насколько неустойчиво это положение. — Блондин судорожно сглатывает, моля бога, чтобы в полумраке это было незаметно. Муравьи иногда могут и укусить. — Одно слово может вас погубить. И, к вашему несчастью, оно мне хорошо известно. — Пауза тягучая, как нектар, но горькая, словно в него окунули ложку отменного дегтя, заволакивает комнату. — Вы готовы выслушать меня? Нога в узком элегантном сапоге соскользнула на пол и нервно стукнула каблуком. Похоже, что у него нет иного выбора, кроме как согласиться на это разговор. — Я к вашим услугам, — глухо проговаривает тот. И обитатель кресла начинает свой рассказ. Речь его течёт плавно, голос успокаивает подобно мерному качанию волн на пристани, а глаза неотрывно следуют за каждым движением паренька. Молодое лицо переживает целую череду изменений: короткие вспышки страха, недопонимание, презрение, и, наконец, возмущение. Гневная тирада на французском достигает и ушей девушки. Она стоит с подносом в другой комнате, поглаживая большим пальцем ручку изящной кружки. Звон колокола звучит как гром. Новый день официально вступил в свои права. Одновременно с этим из комнаты бушующим штормом вылетает разъяренная тень, снова накидывая капюшон и скрываясь в длинном неосвещаемом коридоре, даже не удосужившись попрощаться напоследок. — Вы говорили дольше, чем я рассчитывала. — Пришлось немного надломить его волю угрозами, — мужчина стоит у чуть тлеющего камина, поигрывая ладонями для обогрева. — Но, в итоге, мы всё уладили. Девушка кивает. Дар убеждения ее господина был неоспорим. Печать испуга и согласия служить желаниям нового хозяина уже повисла над юношей, как дамоклов меч, хотя сам он этого еще не осознавал. — Молока? — спрашивает она и протягивает кружку, держась за нее одними кончиками пальцев. Молочная пена нежно целует край фарфора, вспархивая и опускаясь в такт вздымающейся от прерывистого дыхания женской груди. — Спасибо, Конан, — их руки на секунду соприкасаются, и от этого короткого жеста девушка снова с ясностью вспоминает, почему живёт на свете.

***

— Сколько еще? — Дай мне еще три минуты. — В тишине душной комнаты три минуты перевоплощаются в три долгие бесконечности, — Наруто широко зевнул. — Бесконечность на то и бесконечность, что ее нельзя сосчитать, — резонно ответил Саске, не отрываясь от записной книги. Его рука уже который раз завершала потоком букв очередную страницу, пока перо напряженно изгибалось от того, насколько сильно его мокали в уже порядком опустевшую чернильницу. Банку с глазом он предусмотрительно спрятал за тома книг на полке, чтобы ни Наруто, ни кто-либо другой не смогли бы зацепиться бы за нее взглядом. Кровь, сколько бы он над ней не корпел, ничего не дала. Никаких реакций, подходящих знакомым ядам, не возникало. Либо субстанция разрушалась сразу после гибели жертвы, либо была просто-напросто необнаружима. От мысли, что у него совершенно связаны руки, лекарь готов был рвать на себе волосы. То, с чем он столкнулся, было похоже на эфемерный шепот за спиной. Тот, что звучит отчетливо и гадко, а когда ты оборачиваешься, то отыскиваешь лишь свое испуганное отражение в запотевшем зеркале. — У тебя бледный вид, — произнёс Наруто, наклоняясь к самому его уху. Саске в раздумьях и не заметил, как тот уселся прямо к нему на рабочий стол, рискуя сшибить своей спиной пару пузырьков. — Это для меня обычное дело, — отстраняясь, ответил Саске. Книгу он захлопнул слишком громко и демонстративно, так что Наруто украдкой усмехнулся, спрыгивая со стола и направляясь к окну, пряча поднятый уголок губ за высокий воротник дорожного плаща. — Будешь скучать по мне, господин лекарь? — Буду тосковать, — совершенно серьезно ответил Саске и машинально погладил ближайшую занавеску. Та заколыхалась, словно крылья бабочки, заснувшей на поляне. Узумаки проследил за этим движением и перехватил чужую руку, переплетая свои пальцы с пальцами Саске. Это было, словно Учиха опустил ладонь на бок только что вскипевшего чайника, которого долгие минуты лизал язычками огонь. Только вместо ожога на коже — всеобъемлющее тепло. Тонкие волоски на предплечье, прикрытые рубашкой, встали дыбом, обнажая незащищенные чувства. — Что ты делаешь? — прошептал Саске, сильнее хватаясь за Наруто, так что даже побелели костяшки на руках. Странно, как много иногда могли сделать такие вот почти случайные жесты. Рыцарь только улыбнулся и покачал головой. — Тебе правда нужно отправляться в этом? — Учиха несильно толкнул Наруто в металлическое плечо. Тяжелые латы сковало всё его тело, делая его еще более недоступным и покрытым броней. В такие моменты лекарь ощущал, что у него ещё меньше шансов заполучить Узумаки, чем даже когда он раздет догола. Словно стальная перегородка ставила некий барьер, через который Саске никак не мог переступить. — Я буду в охране важного лица, — Наруто с грохотом уселся на подоконник, отпуская руку лекаря и снова натягивая латные перчатки. — Там опасно? — Опасность зачастую подстерегает нас там, где мы не ожидаем, — изрёк Узумаки. — Я ни разу не был в том городе, потому не знаю. Король очень полагается на меня, и я не могу его подвести. — Он во многом на тебя полагается, — саркастично отметил Саске. — В том числе, насчёт того, что касается леди Хинаты. — В этом ты ошибаешься, — сухо ответил тот. — Его Величество позволяет леди Хинате увлечься мной лишь потому что знает, что в её возрасте сердце нуждается в любви. И, поскольку, я ещё не успел запятнать себя, он принимает эту влюблённость, зная что ни во что серьёзное это никогда не выльется. Стоит на горизонте появиться кому-то знатному и перспективному, он подложит свою дочь под этого человека, не задумываясь о её мыслях по этому поводу. — Тебе жаль её? — тихо сказал лекарь и добавил: — Так же, как и меня? — Тебе обязательно всё портить? — голос Наруто был уставшим и печальным. Его глаза была устремлены в небо, на котором не осталось и следа ясного купола, лишь серые ошмётки облаков и плешивые стаи птиц, уносившихся ввысь. Он терпеть не мог, когда Саске так колол его, будто пытаясь оттолкнуть. — Разве я не прав? Разве ты не пожалеешь ее, если увидишь на глазах слёзы? Если она захочет объясниться перед тобой в цветущем саду? — Учиха ясно видел эту картину: хрупкая, в летящем платье, сминающая подол, глядящая лишь в землю, Ее Высочество лепечет что-то своими тонкими, полупрозрачными губами. Они шепчут слова горячие слова признания. В ответ Наруто дарит ей самый сладкий поцелуй, о котором только могла мечтать девушка ее воспитания. И одновременно и самый горький, ведь в нём нет и намёка на настоящую любовь. В его обьятиях можно и хочется утонуть, а его улыбка кажется самой надежной из всех защит. Саске с ненавистью смотрит на вид за окном, который так внимательно изучает рыцарь. Вид за окном отвечает ему тем же, бросая поверх его собственное искаженное лицо в стекле. — Всё это верно, за исключением одного. Я выбрал тебя первым. — Значит, мне повезло, — яростно шипит Саске, меча почти уловимые искры. Сарказм в его тоне можно вывесить за окно в виде реющего флага, настолько он ощутим. Он совершает ошибку одну за другой, говорит глупости вместо того, чтобы сыпать теми словами, что лежат на сердце. Бередит рану, разрывая ее края своими же сломанными пальцами. — Мне повезло больше, — Наруто чуть трогает лоб лекаря губами и уходит, едва слышно прикрыв за собой дверь. Аромат его волос всё еще витает в воздухе, пока Саске медленно поднимает голову. Злость, вскипевшая в нём с минуту назад, испарилась, оставив за собой только вину и сожаление. В следующий раз он захочет извиниться, но Наруто снова будет заразительно смеяться, отгоняя грусть и всем своим видом показывая, что всё простил и забыл. Порочный круг из грубых слов и криков, спокойствия и желания остаться вдвоём навсегда.

***

— Я, сир Узумаки, госпожа, — поклон достаточно низкий для выражения почтения и достаточно легкий для сохранения собственного достоинства. Дама, которую ему поручили охранять, строго смотрит из-под вуали. Вернее, тут почти невозможно провести грань между строгостью и простым недовольством, которым пропитан почти любой представитель знати, отправляющийся в долгую дорогу под присмотром неизвестных ему людей. Вдобавок, ей было известно, что Наруто не имел тех привилегий, что были у всех остальных рыцарей. Он был безроден. У его семьи не было громких титулов, огромных поместий на краю света и даже своего герба. Сир Узумаки добился своего статуса исключительно благодаря своему везению и упорству. Это делало его положение невероятно почётным, и в то же время невероятно шатким. Дама ничего не ответила, только склонила голову и поправила шляпку. — Приятель, она не особо разговорчива, но, думаю, ты с ней сладишь, — прошептал Киба, прикрываясь ладонью, чтобы его не слышали посторонние. Еще один представитель рыцарства — сир Инудзука, с вечно горящим в глазах пламенем и дикой тягой к охоте, которую он почти не мог воплотить в жизнь, будучи занятым службой в замке. — Ты же с придворным лекарем как-то сдружился. А он тот ещё хмырь. Наруто хотел было сказать, что такое сравнение неуместно, но кучер уже крикнул что-то со своего возвышения, нетерпеливо дергая вожжи. Лошадь машинально переступила копытами, но взгляда от травы не оторвала, лишь чуть встряхнула гривой. Замерший неподалеку от кареты Курама фыркнул, косясь на спокойную кобылку и презрительно раздувая ноздри. Его грива была всклокочена и весь его беспокойный вид разительно контрастировал с животным, впряженным в повозку. Одним ловким движением Узумаки вскочил в седло и глубоко вдохнул воздух, запоминая все оттенки и грани города, что ему вскоре придется покинуть. — Но, Курама, — тихо произнёс он и легонько толкнул бёдра коня металлическими ботинками. Порыв ветра, ударивший в лицо, не желал выпускать рыцаря за каменную стену. Но люди не привыкли слушать голос природы, потому Наруто лишь покачнулся и вскоре двинулся в путь, гадая, какая погода будет их ждать на протяжении маршрута. Стражники пожелали им удачи и отпустили, с интересом заглядывая в окошко к сидящей в карете госпоже. Под мерный стук колёс и цокот обутых в лучшие подковы копыт, процессия двигалась по тракту, пока хмурные облака следовали по пятам, нависая угрюмой гурьбой и заслоняя солнце. Леса сменялись крохотными деревушками, из которых с любопытством выбегали грязные мальчишки, ахая от вида кареты и тыча в нее пальцами. Кое-где выглаженные тысячами повозок и сотнями тысяч путников булыжники злобно шуршали, побрасывая вверх мелкий колючий гравий. Он бился о ноги шествующих животных, о бока кареты, о бедро извозчика, отчего тот разражённо цокал, отпечатывая свои чувства на спине несчастной лошади. Этот тракт можно было скорее назвать торговым, нежели прогулочным, оттого Наруто немало удивился такому выбору, где на любом повороте мог затаиться хищник, а поваленное поперек дороги бревно могло оказаться вестником ловушки. Однако дама была совершенно спокойна и, кажется, даже немного задремала, укачиваемая колебаниями транспорта. Её светлые волосы выбились из-под шляпки, расстраивая идеальную прическу и рассыпаясь по плечам. — У вас такие яркие волосы, госпожа Дея, — осторожно сказал Узумаки, затевая разговор. — В ваших краях у всех такие? Голубые глаза сурово воззрились на рыцаря. Внешне она походила на него самого, разве что цвет волос был гораздо ослепительнее, а цвет глаз навевал мысли об искусственных топазах, своей пестротой дуривший посетителей ювелирных лавочек, чьи хозяева знали, кому можно продать фальшивку и не поплатиться головой. Холодный взгляд, которым она наградила Узумаки, вполне очевидно сказал, что ответа он не дождётся. Аккуратное движение плечом почему-то заставило мысленно скинуть даме лет семь, превращая ее из зрелой аристократки в юную госпожу. Дрожание рук, придерживающих подол, стали именно девичьими, а не женскими, а шаги худощавых ног — неуверенной походкой человека, еще не познавшего этот жестокий мир. Кучер сообщил, что лошадь устала и нужно остановиться на ночлег. Словами с Деей он перекинулся так тихо, что Наруто даже не сумел расслышать, как звучит ее голос. Сидя за столом, она старалась не касаться кружевными рукавами столешницы, хотя Узумаки сказал бы, что этот придорожный трактир отличался достаточной чистотой. Даже в помещении она остереглась снимать головной убор, всё ещё скрываясь за вуалью и чуть приподнимая ее для очередного глотка. Еды она не заказала, коротко кивнув на предложение трактирщика поднести чай. — Вы, должно быть, продрогли за дорогу, — нерешительно продолжил Наруто, опустошая кружку с элем. Вкус во рту был довольно дрянным, но зато отогнал сонливость и придал энергии. В ответ ему снова промолчали. Сидящие за столом избегали смотреть друг на друга. Наруто так увлёкся видом стаканов, которые тряпицей протирал трактирщик, что время утекло сквозь пальцы, а он так и сделал один-единственный глоток. Он будто был этим куском стекла, выжившим после множества пьяных драк, будто сам встал на пыльную полку в ожидании своей очереди рядом со своими собратьями по ремеслу. Сколько прошло минут или, может, часов прежде, чем он понял, что за окном уже наступил вечер, Узумаки сказать не мог. — Госпожа Дея желает отдохнуть, — встрял кучер, поднимаясь вместе с девушкой, которая отчего-то метнула хмурый взгляд на мужчину. Создавалось впечатление, что ей было неприятно слышать своё имя из его уст. Рыцарь со своего места не шелохнулся, провожая взглядом парочку. Кучер в комнату госпожи не вошёл, а остался стоять у двери, скрестив руки и почти слившись со стеной в своей недвижности. «Эта та самая преданность, которая не требует оплаты, а существует отдельно от человека, который ее вызвал», — подумал Наруто, втыкая вилку в баранью ногу и твёрдо решив расспросить поподробнее о деталях этого путешествия. Ему не нравилось, что про порученное задание ему известны лишь точка назначения и ценность охраняемой особы. Обычно, когда ему приказывали кого-то оберегать по дороге, благородные поначалу отказывались что-либо говорить, но со временем раскрывали свои секреты, сбалтывая сгоряча одно с виду ничего не значащее слово, затем другое, а затем Наруто связывал всё в более-менее цельную картину, где ему была оставлена немаловажная роль. Он становился спутником чужой судьбы. Кто-то бежал от привычной скуки, надеясь найти в тени деревьев новый смысл, кто-то устремлялся в распахнутое окно возможностей, дарованное чужим завещанием, кто-то заковывал себя в цепи брака, чувствуя с каждым поворотом колеса, как сильнее сжимаются кандалы. Кому-то было наплевать, кто находится рядом, кому-то было панически страшно видеть перед собой что-то, кроме видов уютного домашнего двора. Когда Узумаки заглядывал за эту ширму из чужих переживаний, в нём возрастало желание ощутить ту же глубину чувств. Борящееся с непреодолимым страхом перед болью это познать и быть неспособным потом от нее оправиться. Это, несомненно, была трусость. Та же трусость, что вела его, когда он не позволял себе и мысли о том, чтобы по-настоящему увлечься Саске. С ним было удобно, жарко и по-живому, но на этом всё. Наруто прикрыл глаза. Девушка, с которой он столкнулся, не говорила, толком не показывала своего лица и не пускала ближе протянутой руки, ближе расстояния, на котором он сможет ее спасти от смерти. И это пугало. Казалось, что за вуалью скрывается ничто, облаченное в человеческие покровы, чтобы в один миг сожрать ни в чем не повинного рыцаря, оказавшегося на его пути. Кто был тот кучер? Слугой тени? Тем единственным островком иллюзии, который убеждал жертву в том, что перед ним реальное существо? Наруто нервно рассмеялся. Фантазии, достойные жителя, обитающего вблизи Облачной Крепости. Об этом месте сказывали много баек, и каждая была мрачнее и длиннее предыдущей. Облачной Крепостью называли пристанище всех калек и умалишенных, которых королевство или, чаще всего, Верховная Церковь были не в состоянии прокормить. Там эти люди доживали свои дни, месяцы, а кто-то и годы в заточении, окруженные стылыми стенами. Такую ссылку власти благородно прозвали «лучшей долей» и удостаивали ею каждого, кому не были рады даже в самой завалящей мусорной куче. Прокаженные, с уродствами, от которых стыла кровь в жилах, просто несущие всякий вздор с лихорадочным блеском в глазах, они входили в это пристанище мрака. За ними закрывались тяжелые ворота, а по ночам еще одна мечущаяся душа присоединялась к воющему хору, заставляющему детей окрестных селений плакать в подушку, а их матерей — сжимать их в своих объятиях. Что происходило за теми стенами не было известно и самому господу Богу, и даже церковным служителям, что не хуже придворных сплетниц были осведомлены о самых гадких тайнах королевства. Сходили ли те люди с ума, медленно пожираемые болезнями, находили ли таких же заблудших душ, как они сами, с которыми можно было вдоволь посерчать о горестях жизни или просто пропадали в этом аду на земле, было неясно. Горожане с трепетом говорили, что однажды там родится что-то настолько ужасающее в своей огромности и свирепости, что в день Великого Суда оно разрушит стены, выйдет на свет и своим криком разрушит мироздание до самого его основания. Наруто этим слухам и верил и не верил. Он точно знал, что с этими людьми поступают несправедливо, что они, брошенные всем остальным миром, ненавидят его всеми фибрами души. Грехом было не само их существование, как убеждала Церковь, а то, во что их превращала изоляция и простое невезение оказаться не в том месте и не в то время. В его жизни был период, когда казалось, что вселенная отвернулась от него, и кто знает, чем это могло обернуться, если бы не приемная семья. И хоть никто не видел, как кто-то выходил оттуда ни днём ни ночью, Узумаки был твёрдо убежден, что человеческий облик каждый из них уже давно потерял. Он не удивился бы, если бы узнал, что там вовсю царит магия, духи и призраки бродят по коридорам, а замурованные в стены скелеты стучат зубами в приступе хохота. — Будете суп, сир? — вкрадчивый голос трактирщика едва не заставил Наруто вскричать, вырываясь из своих раздумий. — Свинина, густой наваристый бульон и пшеничная лапша. — Лапша? — желая уцепиться за любое, какое угодно слово, лишь бы оно не было покрыто налётом мрачности, Узумаки вскинул голову. — Да, господин, — терпеливо пояснил мужчина. Макушка его была лысовата и упорно желала спрятаться за накрахмаленным поварским колпаком. — Моя дочь их готовит сама. — Почему бы и нет, — облегченно вздохнул рыцарь. После баранины его желудок был еще способен принять гостей. Трактирщик поведал Наруто немало занимательных историй, накручивая длинный ус на палец. Именно поэтому левый обитатель его лица был неприлично прям, а правый — закручен в идеальную спираль, уложенную многолетней привычкой и кожей рук, пропитанной маслом подаваемых им блюд. В углу двое парней играли на лютне, переругиваясь, когда один из них сбивался на припеве. В уголках глаз хозяина трактира появились тонкие, нежные морщинки, отражая преследовавшее его всю жизнь желание иметь сына. Когда выражение его лица стало постепенно утекать в сторону меланхолии, на его спину опустилась ладонь дочери. Тусклые волосы, упрятанные под скромный чепчик, и карие глаза — вот, пожалуй, и всё, что можно было бы сказать об этой девушке. Ничем не примечательная с виду, но глубоко чувствующая свою необходимость, она вызывала в Узумаки гораздо больше уважения, чем расфуфыренные барышни из богатых семей. — Папа, уже глубоко за полночь, пора ложиться, — произнесла она. Парень с лютней снова замялся на полуслове, бросая беглый взгляд на девушку. Его друг с размаху влепил ему подзатыльник и гневно дёрнул струну. Инструмент жалобно вскричал и замолк под огрубевшими пальцами. Незадачливый юноша стремительно покраснел. Пока трактирщик отнекивался, что время еще не совсем позднее, а дочь взывала к его здравомыслию, Наруто не сводил глаз с лестницы, где через проём в перилах были видны смазанные отблески ламп в коридоре. Пожелав мужчине спокойной ночи и оставив его с дочерью за своей спиной, он прошагал прямо по скрипучим ступенькам, с каждым шагом убеждаясь в правильности своих намерений. Почти первым, что Наруто увидел, когда вступил под дрожащий свет, было хмурое лицо кучера. Он даже моргал реже обычного человека, будто это было излишнее движение, которое мешало ему следить за обстановкой вокруг. Их глаза встретились. Узумаки ободряюще улыбнулся, зная, что лучшего начала для разговора и не придумаешь. — Вам тоже следует отдохнуть, господин… ? — он на миг запнулся, приподняв бровь и вопросительно глядя на мужчину. — Моё имя не имеет значения. Я не сойду с этого поста, не старайтесь, сир. Рыцарь вдруг понял, что кучер, вернее всего, заподозрил в нём желание заглянуть к спящей госпоже и воспользоваться ее беззащитностью под покровом ночи. — Но ведь вы не сможете простоять здесь столько времени, не шевелясь, так? Почему бы нам не выпить, раз уж так вышло, что мы вместе отправились в путь-дорогу? Мужчина покосился на него, но ничего не ответил. — Сами посудите: моему сердцу горестно от мысли, что за оказанную помощь я буду вознаграждён лишь недоверием и угрюмостью. Я не прошу многого — лишь сядьте со мной за один стол и представьте, что сегодня вы можете говорить о чём угодно, а с рассветом — забыть всё, словно ничего и не было. Что-то промелькнуло во взгляде кучера, когда он отлепил свое тело от стены и двинулся на Наруто. Он не сказал ни слов одобрения, ни слов отказа, только тихо обогнул рыцаря, ступая бесшумно и безупречно прямо. Если сомнения в нём еще оставались, то когда Узумаки усадил его лицом к лестнице, дабы тот смог быстро среагировать на происходящее возле комнат, они отступили под желанием, хоть и немного, но довериться новому попутчику. Зал трактира уже порядком опустел. Дремал за спиной Наруто проезжий торговец, похрапывая и вздрагивая ресницами от ветра, дуновениями долетавшим сквозь щели в оконной раме. На столе перед ним разлеглось письмо, исчерканное косым и неаккуратным почерком и удерживаемое на столешнице тяжелым огарком свечи, воткнутым в подставку. Содержание сего письма оставалось загадкой. — Что будете, господа? — дочь трактирщика сменила отца и с готовностью заглядывала в глаза, услужливо наклонив голову к посетителям. Для нее не было ничего удивительного в том, что некоторые гости бродили туда-сюда по трактиру, уходили на час и возвращались с шумной компанией, засыпали прямо посреди коридора или вот так, как эти двое, сумрачно садились за стол, кидая настороженные взгляды друг на друга. Ее задача была крайне проста — подать стакан пойла, не расплескав его по дороге. Наруто посмотрел на кучера. — Глинтвейн, — бросил тот, снова обращая всё свое внимание на коридор. Узумаки удивлённо замер, но кивнул на немой вопрос девушки, снова заказывая себе эль. Была не такая уж холодная пора, чтобы вино вкупе с приправами стали спасением для мерзнущих душ. Ночи были прохладны и невинны, дубравы шумели почти по-дружески, а старушка-луна щедро разливала свой свет на нелюбимую ею землю. — Сколько вы уже служите леди Дее? Кажется, что вы очень хорошо её знаете. — Это не так, — процедил кучер. — Я совсем недолго… — он будто опомнился и снова замолчал. Узумаки начинал терять терпение. У него оставалось совсем немного сил для того, чтобы танцевать вокруг да около, медленно подводя человека к нужной теме. — Однако даже глухому стало бы ясно, что вас окружает некий ореол таинственности и взаимного доверия, — Наруто сделал один маленький глоток и снова разжал пальцы, позволяя кружке с шуршанием отползти в сторону по кривой крышке стола. — Я лишь делаю то, что должен, — ответил мужчина. Его глаза блуждали вслед за кружащимися в посуде шариками гвоздики. Своими мыслями он был далеко от этого трактира, этого вечера и, может, даже этой земли. Узумаки вдруг подумал, что именно поэтому он с такой лёгкостью согласился на предложение выпить. — Вы не похожи на человека, который сделает любую работу, лишь бы за нее платили, — смешок рыцаря заставил кучера пожать плечами. — Как знать. Если бы у человека на лице можно было прочесть «Я тот, кто продаст свою душу за золотой», то долго такие люди бы не прожили. — Всегда найдутся те, кто хочет совершить злодейство чужими руками, не знающими морали, — парень покатал на языке эль, дурманящими нотками обволакивающим не только рот и желудок, но и потихоньку подбиравшийся к разуму. Мужчина промолчал, залпом осушая половину своего стакана. Где-то на этаже сквозь распахнутую дверь зазвучала скрипка. Пела надрывно, плача и всхлипывая на каждом движении смычка. Потом тихонько засмеялась, словно девчушка, которую решили пощекотать младшие братья. Потом резкими взмахами острых крыльев нырнула за пищей ласточка, пронзая воздух. Затем одинокий печальный рыбак сидел на берегу, сжимая в руках порванную сеть. Мелодии сменяли одна другую, будто инструмент передавался из рук в руки и каждый новый ее владелец хотел поделиться чем-то своим. Истории, рассказанные в порыве и растворяющиеся в ночи. Наруто покачал головой. Он совершенно не разбирался в музыке, оттого и придумывал ее звучанию новые значения, которых, поди, там и вовсе не было. Должно быть, то был лишь неопытный юнец, вообразивший, что сумеет с ходу выдумать что-то такое невероятное, что станет началом его величия. — Как же вас зовут? — Ямато, — только и ответил мужчина. — Сир Ямато? — уточнил Наруто. — Нет, я никогда не посвящался в рыцари. — Господин Ямато? — Нет, титула при мне также нет. Просто Ямато. Меня так кличут уже много лет. Сколько я себя… — он снова замер, будто поймал себя на нечаянной лжи. "Помню", — вот слово, которое он должен был добавить, но отчего-то не стал. — Остался всего один город, Ямато. Дальше наши с вами дороги разойдутся. — Знаю. С минуту они помолчали. Постепенно скрежетание скрипки затихло, а храп торговца превратился в мерное сопение, уступая дорогу пению сверчков через распахнутую дверь. Судя по громогласности их было не меньше сотни, и они устроили настоящий травяной бал. — Слыхали о живущем в том море чудище? — неожиданно продолжил Ямато. Лицо его, освещенное снизу горящей свечой, приобрело зловещий оттенок, а тени на нём исказили черты до неимоверной резкости. Будь Наруто мальчишкой, он бы уже бросился наутёк. — Н-нет, — сказал рыцарь, обнаруживая в своем голосе явную дрожь. — Гигантский осьминог или кальмар, квадратная у него голова или треугольная, величиной он со средний замок или с крупный парусник — до сих пор никак не решат. Сходятся на одном: кто отправится за рыбой далее Круглой Бухты, в миг окажется на дне, вместе со всеми своими пожитками и уловом. Говорят, что последнее, что видит такой рыбак — тонкую пластинку морского зрачка и гнев, в нём отраженный. Впрочем, — Ямато чуть отклонил голову от света. Он снова стал похож на нормального человека, и Наруто облегченно вздохнул. — Некоторые старики болтают, что оно спасает детей, упавших в воду и не способных из неё выбраться самостоятельно. — Древние чудовища всегда обладали своим представлением о справедливости, — задумчиво произнёс Узумаки, разводя руками. — Но можно ли верить старикам, чьи грёзы подчас причудливей и немыслимей детских вымыслов? — Чтобы проверить, нужно заглянуть страху в глаза. Тема беседы ушла далеко от той, что Наруто намеревался обсудить. Но его это ничуть не расстраивало. Бывают моменты, что нельзя повторить, и когда ты становишься их свидетелем, самое главное — ничего не разрушить. — Расскажете, как это сделать? — ухмыльнулся рыцарь. Улыбка его увяла сразу, как в ответ раздалось: — Нет, хотя и делаю это каждый божий день. Рассвет они встретили, почти не обмолвившись и словом. Краткий миг тишины от сверчков до первых певчих птиц пролетел незаметно, точно так же, как и побелело небо. Постепенно выгорело до блёклого серого, а потом накинуло на себя плащ с кровавым подбоем, держа в своих руках просыпающееся солнце. Усталым и полузавороженным взглядом Наруто успел разглядеть изображение красного облака, вышитого на внутренней стороне мантии Ямато, когда тот вставал. Но его быстро отвлекло ржание лошадей в конюшне, и он сразу позабыл о странном символе, вспоминая, что Курама в утреннем гневе может разнести хозяйский амбар в жалкие щепы.