Рыба

      Тишину он ненавидел. Именно поэтому сейчас смотрел дебильные видеоролики в соцсетях, которые крали время лучше, чем кофемашина по утрам, пишущие заявления на телефонных мошенников люди в участке, старый принтер, зажевывающий бумагу, разборы полетов на совещаниях и, прости, Господи, корпоративы. Терпеть приходилось, ведь тишину он презирал всю жизнь, а сейчас она ощущалась особенно остро. В тишине он начинал думать о том, что его касается. А это было чревато. Ведь на самом деле главный его враг — это он сам. Чон Хосок.              Приемник пронзительно заскрипел, заглушая видео и стреляя прямой наводкой в правое ухо Хосока. Поморщившись, мужчина подправил волну. Вторым ударом обрушился голос, который был раздражителем номер два после тишины. Голос начальника. Ничем особо не примечательный в спокойном состоянии, сейчас он выводил своим слащаво-неискренним тоном уставшего человека, вынужденного возиться с подчиненными и подтирать им сопли своим платком.              Хосок не просил этого делать. Сопли он утрет и даже на горшок сам сходит по нужде, спасибо. Не отказался бы только от премии. На какие-то средства нужно ведь похороны организовывать.              «На месте уже? Отлично. Инструктаж тебе был проведен, насколько помню.»              Хосок закрыл глаза и откинулся в кресле.              «Боги, как же его ломает, когда приходится церемониться с кем-то», — не без злорадства подумал он.              Начальник тем временем продолжал, тщательно подбирая слова и контролируя интонацию, будто говорил с раковым больным:              «В пропаже людей явно замешано несколько личностей. Твоя задача найти тех, чьи имена перечислены в заявлениях о пропаже. Фото, если возникнет необходимость опознания, я тебе выслал. Опроси местных, но будь осторожен с ними. Деревня вымирает, чужаков там ждать с распростертыми объятиями не будут. Особенно копов. Так что, надеюсь, ты в штатском и на своей машине.»              Хосок скосил глаза на потрепанные временем джинсы и, подумав, отстегнул с ляжки кобуру с пистолетом, решив переместить оружие под куртку, чтобы не заходить в деревню на два дырявых дома с козырей. Он был в курсе мемов про полицейских, которые выделяются своим поведением и манерами даже в выборе повседневной одежды, но ничего не мог поделать. В каждой шутке есть лишь доля шутки. Коричневый кожаный пилот с меховой подбивкой и потертостями и джинсы — это, своего рода, классика в их рабочей среде.              «Найди их Хосок. Знаю, ты хотел побыть один, но, если будет нужно подкрепление, звони. Ты просил работу – вот и возможность раскрыть мутное дело, которое не дает нам спать.»              Мужчина закатил глаза. Не дает спать, как же. Никто этим заниматься не хотел, вот и мозолило глаза на доске гнилое дело о пропавших.              «Удачи. И, Хосок, еще раз прими наши соболезнования по поводу брата. Но раз уж ты решил работать, то на тебя одного надежда. Ты один из лучших наших следователей.»              Приемник затих. Начальник хотел свернуть эти пять минут лицемерия как можно скорее. За это Хосок был ему даже немного благодарен.              Выцепив отражение своего посеревшего за долгие дни скорби лица, Хосок нахмурился, что только накинуло ему пару лет сверху. Только слегка за тридцать, а уже как старик.              — Не следователь я. А клоун сраный.              Тем не менее, он вздохнул и рывком вылез из автомобиля, подцепив с собой куртку. Осень. Холодно.              Машина, хотя и навевала ассоциации с легавомобилем, но без мигалок, была личная, взял, чтобы хотя бы постараться не привлекать внимания. Точнее, еще пару недель назад она принадлежала его брату, который умер.              Хотя, почему же умер, его убили. И в этом, вопреки всему и всем, Хосок был уверен.              На опознании, в суде, у нотариуса — все смотрели на него тем самым взглядом, в котором смешивалась жалость и снисхождение к человеку, потерявшему родную душу и почти утратившему рассудок. От этого взгляда хотелось блевать или убивать, а порой хотелось и того, и другого одновременно. Хосок ненавидел весь мир. И в особенности он ненавидел того, кто убил его брата, , разорвал грудь и живот, выпотрошил и попытался избавиться от трупа, выкинув того в реку.              Ему говорили, что это случайность, что брат утонул на рыбалке, а сомы начали объедать распухшее в воде тело, пока оно не всплыло на поверхность, наполнившись газами, как это бывает. И Хосок бы поверил в эту версию, так как она обоснована и логична, следы на ранах подтверждают, что это вполне могли сделать какие-то водные обитатели, но он не сдавался и упрямо требовал проведения дополнительных экспертиз. Никто не мог его понять. Никто не мог понять то, что, когда убивают твоего брата-близнеца, ты это чувствуешь каждой клеточкой тела. Никто не мог понять, каково это — опознать его распухший и объеденный труп только по маленькой татуировке рыбок инь янь на груди — единственной детали, исключая, пожалуй, характера, по которой вас можно было бы отличить друг от друга.              За все эти недели нескончаемых скандалов Хосок так испортил отношения с коллегами и судебными приставами, что теперь удивлялся, как его не уволили и даже не отстранили с изъятием значка и оружия. Вопреки всему, ему дали дело. Поганое, конечно, специально засунули в глубинку, чтобы не мешался под ногами и, переживая горе, сосредоточился на работе, так как от отпуска сам отказался: боялся, что без дела крыша съедет окончательно.              На самом деле до трагедии Хосок вел дело о конфликтах местных банд, промышлявших как раз неподалеку от того района, куда его и командировали, и не поделивших территорию. Пока что пропажи людей им предъявить было трудно, но каким-то шестым чувством ищейка в следователе Чон Хосоке кричала, что эти дела могут быть связаны. Было бы замечательно убить двух зайцев одним выстрелом, но в противоположную сторону тянул пессимист внутри Хосока, который все же не верил в такую удачу.              Курить он никогда не любил, но это часто делал брат и провонял салон машины табаком. А теперь приелось, перешло, так сказать, по наследству, как и сам автомобиль, как и небольшая коробка с личными вещами из его крохотной студии — последнего места работы и жизни.              Покойный Чон Дживон — старший на пять минут брат-близнец — работал в организации по обеспечению чистоты водоемов и охране окружающей среды. Он был выездным специалистом, который представлял филиал и договаривался с местными о тех или иных работах в локальных водоемах, канализациях, трубах. Спокойная и полезная работа. Гордость семьи. Выбор Хосока же родители осуждали за опасность, за сорванные нервы, за шрамы как на теле, так и на душе. А Хосок упорно молчал о том, что на самом деле его брат вот уже как больше года был безработным, а время тратил на то, что лазал по заброшкам с друзьями-сталкерами или в одиночку и монтировал об этом видео на свой приватный канал, конечно же, скрывая лицо. Справедливости ради стоит добавить, что Дживон зарабатывал достаточно, чтобы жить комфортно.              Хосок согласился на это мутное дело с большего потому, что деревня на побережье, куда его командировали, была местом, которое Дживон часто посещал еще по работе, не теряя надежды договориться с местными управляющими о проведении крупных работ по очистке реки и сноса того самого завода, дамба которого мешает циркуляции воды и почти полностью блокирует русло. И сейчас Хосоку предстояло опрашивать этих неприступных в своем мировоззрении стариков.              Он уже начинал раздражаться. Сунул сигарету в зубы, поджег не с первого раза из-за сырости, хлопнул дверцей так, что стекло жалобно задрожало, и пошел по проселочной дороге к ближайшему дому.              Стук. Еще стук.              Покусав фильтр сигареты, Хосок взял ее пальцами и выпустил дым, поднял глаза и оглядел старый дом, такой же страшный и сырой, как и все в этом месте. Сама деревня выглядела так, будто лет сто находилась на дне моря, которое внезапно пропало. Топкое, вязкое, коричнево-серо-зеленое, мокрое, холодное, как дохлая вонючая рыба. Точно. И пахло здесь примерно так же.              Люди оказались не менее дружелюбными, чем местность. Ассоциации заставили Хосока вспомнить произведения Говарда Лавкрафта, которыми вслух зачитывался Дживон в подростковом возрасте, и невольно ожидать, что очередную дверь откроет кто-нибудь с рыбьими глазами и головой. На десятом по счету доме он уже веселил себя мыслями, что расследует дело о членах культа Ктулху. Хосок и рыбу не любил, в отличие от Дживона. Знал бы, что так часто будет думать о брате, не сунулся бы сюда, заперся бы дома и запил на неделю-другую, разрушил бы свою жизнь и остался доволен. По крайней мере, в этом прослеживалась структура и логика, а то, что он стоял один среди туманной улицы деревни и оглядывался, ожидая увидеть какое-нибудь изувеченное морскими глубинами чудище, попахивало шизой и совсем немного мазохизмом.              Но он здесь. Ответственный сотрудник с переработками за плечами, не проработанной проблемой по контролю гнева и отсутствием постоянной сексуальной жизни.              Местные разговаривать не хотели, а после того, как им в нос тыкали значком, — тем более. Но и у Хосока не было сил на работу с энтузиазмом. Спасло ситуацию только то, что попался такой же унылый мужчина. Не придется говорить начальству, что в поселении голяк, зато йодом надышался на годы вперед, можно даже в санаторий не отправлять, а сразу давать следующее дело, выжимать все соки, пока не откинется.              Мужик этот, лет на десять старше Хосока, одетый в спортивный костюм и рыбацкую куртку-дождевик, вышел покурить. Он как раз материл отсыревшие сигареты, когда подошел следователь и, воспользовавшись случаем, протянул свою пачку с оставшейся сигаретой, даже не здороваясь. Привычка, хотя и пагубная, увеличивает количество знакомых и служит отличным предлогом к началу разговора. Сперва этот человек посмотрел на Хосока как на назойливого знакомого, потом слегка напрягся и оглядел его получше. Будто обознался на секунду. А увидев значок, совсем скис.              — Последнюю и вор не возьмет.              — Да у меня еще пачка есть.              Тогда, пусть и с легким сомнением, мужчина все же принял жест доброй воли.              — Что вынюхиваешь? — хмурясь в ползущий со стороны залива туман, спросил рыбак.              — Люди пропадают, все следы обрываются здесь. Никто не хочет ничего говорить, а это, знаете ли, наталкивает на не самые приятные мысли.              — Так себе из тебя ищейка, — внезапно усмехнулся он.              Хосок хмыкнул, мысленно согласившись. Он просто устал играть в правильного копа, да и с этим человеком такое вряд ли прокатило бы.              — Есть что сказать?              — Легавым мне нечего сказать, но ты, чувствую, не такой, как те, кто был до. Заезжают сюда ваши, народ пугают, а мы и без того все как отрезанные от мира живем.              — В чем причина? Снова банды распоясались? Запугивают?              Мужчина промолчал. Хосоку этого молчания было бы достаточно, будь ситуация стандартной, но он шкурой матерого копа чуял подлость какую-то. Это напряжение таилось везде: в тумане, в мороси, в сигаретах и узловатых пальцах, тенях под глазами, дрожащих ресницах, скрипе ржавых петель и отдаленном шипении морской пены.              — Не усложняй жизнь ни себе, ни нам. Все, что скажу: не суйся сюда. Кто пропал, того, считай, уже нет на этом свете. Это я тебе гарантирую.              — С чего такие гарантии?              Снова вопрос без ответа. Это начинало напрягать.              Докурив, мужик тяжело вздохнул и ругнулся сквозь зубы, смачно сплюнув в лужу.              — В общем, выхода два. Уезжать. Но ты не из таких, да-да, — протянул он, все еще глядя в туман, — и второй. Прогуляйся дальше. Дойдешь до берега, может, что и увидишь интересное.              Приняв к сведению и запомнив факт несговорчивости местных, которые явно были либо запуганы, либо кого-то покрывали, Хосок втоптал в грязь окурок и побрел к берегу.              — Слушай, — внезапно окликнул его мужик, — иногда стоит подумать о том, что есть вещи, которые незыблемы. Как законы природы. Просто о них мало кто знает.              Ничего не поняв, Хосок отмахнулся от странного типа и пошлепал по грязи прочь. Местный проводил его взглядом и, нахмурившись, бросил себе под нос:       — Дурак, блять.       

***

      Холодное море встретило еще более густым туманом и бризом, от которого все тело покрылось мурашками, а одежда — моросью. Тяжелый соленый воздух оседал влагой в легких. Хосок закашлялся. Такую всепоглощающую серость он тоже не жаловал, но сейчас подобная погода точно описывала его состояние, а потому казалась естественной для данного периода жизни. Свети сейчас солнце — поехала бы крыша.              Неспешно прогуливаясь по мокрому песку, подбирая ракушки и обточенные волнами осколки стекла (не известно, зачем), Хосок думал о том, что сказал местный. Что он должен был найти здесь, кроме того, что всегда есть на пляже?              За спиной остался пирс с ржавыми лодками, которые не выйдут в такой туман, запах рыбы продолжал преследовать, валялись ошметки бечевки, рыболовных сетей, снастей, деревянные лодочки тонули в песке, ожидая прилив.              Ничего.              Вздохнув, Хосок поднял взгляд, оторвав его от своих ног. Впереди, где заканчивался пляж, на лесистом холме среди деревьев был виден один из рукавов местной реки, ниспадающий порогами в море, а выше по течению торчали какие-то трубы. Дым из них не шел, а потому Хосок предположил, что это те самые руины рыбзавода, без работы которого деревня загнивала.              От неимения альтернативы Хосок решил прогуляться до старой махины и осмотреться. В конце концов, статистика говорит о том, что старые заводы и заброшенные здания намного чаще используются для того, чтобы что-то или кого-то спрятать. Но так как предложений о выкупе ни по одному из пропавших в этой области не поступало, Хосок мог согласиться с мнением местного, что они давно мертвы. Вопросы только в том, кто виновен и где тела.              Когда он дошел до места, пожалел, что оставил машину в самом начале деревни. Завод посреди леса нагонял жути, несмотря на веселенькое журчание реки. Перед серым зданием располагались заполненные стухшей водой резервуары, в которых некогда разводили сельдь. Решив прогуляться по жалобно стонущим металлическим мосткам, он заглядывал в каждый бассейн. Чем дольше Хосок там находился, тем более жутко ему становилось. Все старое, ржавое, брошенное. На секунду в Хосоке даже проснулось сочувствие к этому месту и некогда процветающей рыбацкой деревушке.              Рыбная вонь пропитала все. Особенно сильно воняли бассейны. Но внутри здания было пусто, пахло сырым бетоном. Да и не на что там было смотреть. Мебели нет, металл распилили и растащили, окна выбиты, на стенах — целые галереи граффити, иногда даже не неприличные. Пусто. Подвал был затоплен, и смысла лезть в ледяную стоячую воду по самые яйца Хосок не видел, только хмуро огляделся и ушел обратно наверх.              Насморк убивал, разболелась голова. Хотелось просто снять номер в ближайшей гостинице и поспать. А если нет — хотя бы в машине, но до нее еще возвращаться…              — А легко и не должно было быть, — бормотал Хосок, уходя с территории завода дальше по дороге, ведущей вдоль второго рукава реки, который здесь, наверху, был куда шире и глубже, чем та часть, что впадала в море. Вывод напрашивался сам собой: где-то здесь должна была быть та самая злополучная дамба.              — Ты всех достал, вот и получай отпуск на море. Не раскроешь дело — никто ничего не скажет. Раскроешь — по головке погладят. Лишь бы подольше глаза не мозолил.              Через пару минут ему действительно открылся вид на небольшую дамбу. К ней вела дорожка на один автомобиль и бетонный мост метра три над водой. Расстояние от моста до дамбы было метров тридцать, не больше, а недалеко от противоположного берега стояла покосившаяся от времени хибарка. И в ней горел едва заметный свет керосиновой лампы у окошка.              Хосок встал в тени деревьев и принялся наблюдать, закурив.              Вскоре подъехал автомобиль, обычная старая легковушка. Припарковался ровно посередине небольшого моста. Из него вышло двое мужчин — на местных не похожие, какие-то более оживленные, но кто знает, не всех же Хосок здесь успел посетить. Обогнув авто, они открыли багажник и вытащили несколько черных мешков, будто мусор привезли. Взяв в руки по две-три штуки, подошли к краю моста (а на нем даже не было ограды из-за небольших размеров) и скинули все в воду.              Хосок нахмурился. Куда могли уплыть мешки? Просочились бы в отверстия дамбы и дальше по реке вниз? И тем не менее, неизвестные погрузились в машину и тронулись обратно. Пришлось прятаться за деревья, чтобы не заметили. Так он успел сфотографировать номер и запомнить грубые черты лица водителя.              Подумав о том, что не хотелось бы возвращаться в темноте, Хосок решил сперва сбегать за своей машиной, а потом уже приехать сюда и наведаться в странный домик, в котором явно кто-то жил.              На все про все ушло часа полтора. Пришлось отгонять от машины местных детей, которые сновали без дела как любопытные дикие зверьки. Деревню целиком проглотил вечерний туман, и Хосок тем более не захотел там оставаться. На этот день хватило впечатлений. Возвышенность, на которой стоял завод, казалась более привлекательной для того, чтобы переждать ночь.              Камушки проселочной дороги хрустели под колесами, пока машина осторожно катилась по маршруту, пройденному при дневном свете. На приборной панели расположились все собранные стекляшки и ракушки. Почему-то эта ерунда немного подняла Хосоку настроение, что по нему скажешь, конечно. По крайней мере в голове было пусто. Начинал просыпаться интерес, который был его привычным спутником на работе. До смерти брата.              Припарковавшись за мостом почти напротив домика, Хосок остановился и включил свет в салоне. Щелкнул бардачок и достал их с братом фотку. Близнецы есть близнецы — хрен различишь, если не знаешь хотя бы одного из них достаточно хорошо, чтобы понять действительно глубокую разницу. Дживон всегда улыбался на фото, широко и искренне, Хосок на его фоне выглядел серой мышью. Но это ему даже нравилось. Он всегда восхищался своим братом. Экстраверт и интроверт, два человека с одним лицом. А теперь — внезапно — один. Совсем. Родители не в счет, они… Ну, в общем, они отдалились и замкнулись. Или это сделал Хосок. Не до конца ему было ясно.              Хосок сказал бы, что на этом свете остался худший из близнецов, но вспоминал лица своих родителей — и язык не поворачивался такое ляпнуть вслух.              Из задумчивости вывел хлопок двери. На крыльцо хибарки вышел человек.              Тогда Хосок вылез из машины и, обогнув ее, встал на краю дороги, не решаясь спуститься к человеку, который, как и он, был в этой глуши совсем один. Два одиночества.              Это все до жути напоминало долгожданную встречу из романтичных фильмов. Но кто бы стал его встречать? Здесь? За спиной завод, по правую руку дамба, старая хибарка перед лицом, кругом лес, а внизу по течению — деревня-призрак и живущие в тумане страхи.              Незнакомец, обхватив себя руками, так как вечером стало еще более зябко, неожиданно бодрой походкой сам направился к пришельцу. Хосок даже попятился немного.              Это был парень лет на пять младше Хосока. Симпатичный, в отличие от местных, пусть и такой же бледный, что неудивительно при отсутствии солнца, черноволосый, чуть ниже его ростом, с цепким взглядом блестящих темных глаз.              Его лицо украсила искренняя улыбка, такая теплая, что Хосоку на мгновение стало не по себе. Незнакомец хотел уже открыть рот, чтобы поприветствовать его и что-то сказать, но вдруг дернулся и остановился в паре шагов. Лицо его изменилось, сперва стало испуганным, потом напряженным и недоверчивым. У Хосока появилось странное и тупое чувство, будто этот парень его знает, а сам Хосок понятия не имеет о нем. Он готов был поклясться, что ощутил ту часть огромного разочарования, которое почему-то настигло незнакомца.              Парень обнял себя руками крепче, словно боялся распасться на куски прямо перед Хосоком. Он был одет в потертые черные джинсы, осенние ботинки со шнурками, которые так и не завязал впопыхах, теплую рубашку поверх свитера и совершенно не вписывался в это убогое место.              — Добрый вечер, — нарушил молчание Хосок.              — Добрый, — ответил простывшим голосом парень, будто бы нехотя. — Вы… — он отвел глаза на секунду, собираясь с силами, чтобы посмотреть вновь и спросить: — вы кто?              — Чон Хосок, — мужчина показал удостоверение, буквально вгрызаясь взглядом в реакцию незнакомца, но тот даже не посмотрел на значок, уныло кивнув.              — Мин Юнги.              Хосок запомнил. Вдруг они пересеклись взглядами, и парень не выдержал, выпалив:              — Разрешите поинтересоваться, откуда у вас эта машина?              Хосок удивился и даже растерялся немного.              — Э-э… Она… она принадлежала моему брату.              — Брату… — Юнги кивнул сам себе, видимо, такой ответ и ожидал. — А… где он сам?              — Умер.              Сдвинув брови к переносице, Хосок ощутил что-то такое, что испытывал, когда сообщал близким о смерти их родных и любимых людей. Мерзкое чувство, губительное для эмпата, пусть и нетипичного, иногда даже жестокого. Но какого черта он ощущает это сейчас?              Казалось, Юнги побледнел еще больше. Он невольно потер грудь, словно проверял, что сердце продолжает биться, как раньше.              — Вам плохо?              — Да. Но это ничего, — отмахнулся он. — Не люблю… разговоры о смерти.              — Почему вы спросили о машине? — Хосок тоже не любил разговоры о смерти, а еще не любил церемониться.              Взяв себя в руки, что ему явно давалось тяжело, Юнги ощетинился и стал по манере общения больше походить на местных:              — Понравилась. Что вас сюда привело?              — Расследую дело.              — Какое?              — Есть варианты?              — Не люблю, когда со мной играют в игры.              — Какое совпадение.              Они уставились друг на друга. Кажется, Юнги начал злиться по-настоящему, а Хосок испытывал от этого странное удовольствие.              — Чаю?              — Кофе есть?              Кивнув, Юнги развернулся и пошел к хибарке. Хосок счел это приглашением и двинулся следом, закрыв машину. По пути он оглядывался. От дома протоптанная тропинка вела к реке, прямо к месту, где ее пересекал мост, вторая тропинка вела к двум небольшим постройкам, третья — к дамбе, где шумела вода.              Дверь мерзко скрипнула и Хосок оказался в неожиданно сухом, маленьком и вполне уютном для такой хлипкой постройки помещении. Это была одна комната, сочетающая в себе кухню, гостиную и спальню.              Юнги поставил старый чайник с водой, которую набрал из ведра, зажег газовую плиту и повернулся к Хосоку, кивнув на стул.              — Присаживайтесь.              Сам остался стоять, скрестив руки на груди.              «Закрывается и в глаза мне не смотрит», — подумал Хосок и присел.              — Вернемся к моему вопросу. Что вы здесь ищете?              — Ищу пропавших людей.              Юнги вновь посмотрел на него с какой-то надеждой во взгляде, но это не было связано с обсуждаемой темой.              — Не найдете.              Хосок тяжело вздохнул, сдерживая ругательства.              — Юнги, послушай, можно на «ты»? — Хосок дождался кивка и продолжил: — Мне это каждый твердит сегодня. А я просто ненавижу, когда вместо ответов получаю отрицания.              — Так это и был ответ.              Он пожал плечами и засыпал кофе, потом залил его водой. По комнате распространился запах паленого кофе, что весьма вписывалось. Хозяин показал пачку сахара, Хосок покачал головой, ожидая, что пойло будет отвратным и горьким, прямо как он любит.              — Как я понимаю, ты не уедешь отсюда? — спросил Юнги, усаживаясь на скрипучую кровать.              — Нет.              Дождавшись, пока Хосок отхлебнет кофе и даже не поморщится, Юнги сказал:              — Ничего ты не добьешься хорошего. Да и ночевать придется в машине.              — Это не проблема, если я получу ответы.              — Никто тебе давать их не планирует.              — Это мы еще посмотрим.              Пожав плечами, мол, как знаешь, Юнги замолчал.              — Больше ничего не скажешь?              — Нет.              Приняв вполне прозрачный намек, Хосок взял кружку, пару сухарей из миски и откланялся. Не хотелось злоупотреблять относительным гостеприимством единственного человека, который точно что-то знал. Он и сам вымотался за день.              Все можно ненадолго отложить. Завтра завеса тайны и мрака приоткроется. А еще Хосок очень уж хотел узнать, какого черта странный парень из глуши знает его родного брата.       

      ***

             Ночью не спалось. После дня, проведенного в жутком месте, в голову лезло всякое… дрянное. Хосок лежал на задних креслах машины, смотрел в потолок. Глаза привыкли к темноте, но легче от этого не стало. Он не мог понять, какого черта здесь происходит. Кто этот парень, Мин Юнги? Что его связывает с Дживоном? Что Дживона связывает с этим местом? Почему сюда прислали именно его, Хосока? Да, хотели закрыть гиблое дело хотя бы одним следователем, но все же… Почему он, позабыв о доме, цивилизации и покое, решил остаться и не важно, на какой срок, лишь бы докопаться до правды, разрыть эту могилу с захороненными в ней мрачными тайнами.              Достав телефон и поставив яркость на минимум, Хосок открыл приложение и нашел канал брата. Последнее видео на нем выложили его друзья-сталкеры, которым Дживон доверил пароли и тем самым оставил свое наследие. В пятиминутном ролике под названием «В память о нашем друге», собравшем самое большое количество просмотров, лайков и комментариев на канале, двое парней рассказывали о Дживоне и его смерти. Без подробностей, и на том спасибо.              Хосок не знал, зачем пересматривает это. Может, рассчитывал, что видео натолкнет его на какую-нибудь мысль. Но, пока он смотрел, в голове было только сожаление о том, что в последние месяцы до смерти, он так редко общался с братом, что даже не знал, в какую вылазку тот собирается. Единственная улика — река, из которой его выловили. Та самая река, русло которой перекрывала дамба. Та самая река, на берегу которой стояли погибший рыбзавод и хибарка с живущим в ней человеком по имени Мин Юнги. Это подталкивало к новым выводам.              В стекло уверенно постучали пальцем. Сердце екнуло, Хосок посмотрел наверх, запрокинув голову, и увидел смутный силуэт. Подорвавшись, мужчина открыл дверь. Перед ним стоял Юнги, ежась от холода, в его руках горел фонарик, направленный в землю, а бледное лицо и красные заплаканные глаза вызывали только жалость. Но сам взгляд оставался серьезным и твердым.              Юнги молча протянул ладонь.              Подумав, Хосок принял ее и вылез из машины, прихватив пачку сигарет, после чего протянул одну Юнги. Парень обхватил ее губами и придвинул к его рукам свое лицо. Подумав, что этикет курильщика, который припоминал еще днем тот странный мужик в деревне, может идти на хер, Хосок не отстранился. Чиркнула зажигалка, охватив Юнги желтым светом, и тут же потухла. Затем вспыхнула вновь: Хосок прикурил и себе. Негоже не воспользоваться подвернувшейся компанией.              Но Юнги не говорить пришел, он на Хосока даже не смотрел и кашлял после каждой затяжки, при этом упорно втягивая отраву в легкие. После пары таких глубоких вдохов он обмяк и оперся спиной о машину. Хосок уже и не помнил то чувство, когда вставляет от одной сигареты.              Разрубить такую тишину голосом казалось кощунственным. Поэтому Хосок ничего не говорил. Да и казалось, что так было правильнее, даже безопаснее, что ли.              Вскоре Юнги ушел, не прощаясь, и скрылся в своей берлоге. Хосок залез обратно в машину и на этот раз почти сразу уснул. Но перед тем, как провалиться в сон, ему пару мгновений чудились отдаленный плач и плеск воды.       

      ***

             Утро выдалось на удивление ярким по сравнению со вчерашним. Солнце разбудило Хосока и, словно опасаясь его хмурого взгляда, тут же скрылось за облаками, постепенно затягивающими небосвод.              Поднявшись и при этом чувствуя себя задеревеневшим, Хосок потянулся и только после смутно вспомнил, где он. Какого хрена он вот так спал в машине и даже мысль о том, что кто-нибудь, тот же Мин Юнги, может ночью вспороть ему горло, даже не закралась в черепушку, мужчина не знал. Это и пугало больше всего.              — Что-то очень сильно не так с этим местом…              Что-то очень не так происходит и с ним самим.              Он вышел наружу, вдохнул свежий воздух, обогнул машину, спрятался за деревом по нужде, а когда вернулся, замер, увидев на мосту тот самый автомобиль, за которым наблюдал вчера. Сигарета вместо завтрака осталась зажата губами.              Из дома вышел Юнги в свитере и вчерашних джинсах, но уже в зашнурованных ботинках, подбежал к «гостям», махнув рукой недовольно, будто прогоняя. Хосок попытался прислушаться, но ветер уносил часть его слов. Юнги говорил что-то про солнце и что в это время не нужно что-то делать, что уже это было вчера, что опасно так много.              «Не стоит делать когда? Опасно что? Много чего?»              Не выдержав, Хосок вышел к ним, и мужчины, стоявшие к нему лицом, замерли, всматриваясь. Они, прищурившись и явно повеселев, невзирая на активные протесты Юнги, подозвали Хосока к себе жестами. Следователь уверенно двинулся вперед. Юнги закрыл рот руками и покачал головой за их спинами, сверля Хосока взглядом, будто намекая на что-то.              — А ты, старина, где пропадал? — добродушно улыбнулся один ему из незнакомцев, но Хосок увидел в этой улыбке что-то этакое, хищное, нездоровое. Руку пришлось пожать.              Видок у них был опасный и не особенно приятный. И скорее всего эта оценка отразилась на лице Хосока, потому как второй мужчина нахмурился.              — Ты ж не курил, Дживон. Да и смурной какой-то. Случилось чего? Неужто братец достал?              Хосок окинул взглядом явно паникующего Юнги, который бледнел с каждой секундой все больше, и внезапно широко улыбнулся, обратившись к мужчинам:              — Да проснулся только, парни! Последний месяц сплошное дерьмо, — Хосоку пришлось вспомнить неформальную манеру общения своего брата. Дживон был веселым человеком, легким на подъем, никогда не следил за своей речью в присутствии знакомых и друзей и вполне мог найти общий язык даже вот с такими индивидами. — С деньгами беда, машина одна, вот, осталась, берегу. Братец, да, все кишки проел. Занудство ему по профессии положено. Уезжал его навестить и денег в долг взять. Послал меня.              Мужчины явно расслабились, а Юнги смотрел на Хосока, приоткрыв рот в легком шоке. В этот момент Хосок и сам от себя был в восторге, пусть и хотелось блевать от этого лучистого притворства и от осознания, что он брата больше никогда не увидит и не услышит в реальности. Пародировать Дживона оказалось морально намного тяжелее, чем он мог бы подумать.              — А как, в целом? Копы еще не пронюхали ничего?              — Не, все на мази. Брат сказал, дело тупиковое. Пропадают люди, тел нет, свидетелей нет, наводок нет. Только родственники и друзья, которые разводят руками. Жирные жопы в участке просиживают кресла и выписывают штрафы за парковку. Брат мой один только шевелится, но ему палки в колеса вставляют.              — Нам только на руку.              Мужчины остались вполне довольны ответом.              — Ладно, раз капитан говорит «не сегодня», — один из них наигранно дружелюбно подмигнул Юнги, — значит, мы отчаливаем.              — На связи, — кивнул второй и, отвернувшись, ехидно добавил: — счастливо, голубки.              Скосив взгляд в сторону парня, Хосок увидел, что Юнги сморщил нос, сунув руку в карман куртки, явно что-то там нащупывая.              — Не стоит злить Юнги, — без особенной искренности проговорил первый, хлопнув напарника по плечу, — а то окажешься на дне реки, и поминай как звали.              Они гадко посмеялись и, сев в машину, укатили восвояси. Только после этого Юнги расслабился, глядя на оседающую пыль после колес. Складной нож он сунул обратно в карман. Хосок сделал вид, что не заметил.              — Ты был на рыбзаводе вчера, — внезапно сказал Юнги.              Хосок удивился.              — Откуда знаешь?              — Воняешь.              Медленно повернув голову, Юнги глянул на него снизу-вверх, серьезно и с легкой брезгливостью.              — Там, — он указал в сторону двух небольших построек, которые еще вчера приметил Хосок. — Душ и туалет. Одежду дам. Остальное тоже. Иди.              И Хосок пошел, почему нет. Уезжать он не собирался. Точно не сейчас.              Это на самом деле даже постройкой сложно было назвать. Просто жестяная заслонка, вырезка из огромной металлической цистерны, за одной из которой находился душ, вода для него набиралась в бочку, установленную наверху, за другой — то, что язык еле повернется назвать туалетом. Оставалось молиться, что он не поцарапает в процессе зад и не подхватит столбняк от жирного слоя ржавчины.              — Р-ром-мантика, — заикаясь от холода, пробормотал Хосок, раздевшись. Сжалось все, что только могло сжаться. О горячей воде, конечно же, речи не шло. Испытание воли, не иначе.              Через пару минут к нему сунулся Юнги, не глядя на неплохое тело и не испытывая смущения, будто и так знал, что ничего нового там не увидит, разложил вещи и полотенце, сунул в руки мыло и ушел.              Спустя невыносимо долгие пятнадцать минут и десять окоченевших пальцев на ногах, Хосок растер тело жестким полотенцем и укутался в одежду, выданную Юнги. Одежда принадлежала его брату. На Хосоке из его вещей остался только пилот с поднятым воротником, чтобы было теплее.              В одежде тело начало разогреваться, стало даже приятно. Возможно, такой душ — дело привычки, но Хосок все равно не хотел к такому привыкать.              Закинув старую одежду, пропахшую сыростью и рыбой, в машину, обернулся и увидел Юнги, который стоял на мосту лицом к дамбе и хижине и смотрел на реку. Потом, проснувшись от наваждения, поднял железное ведро и перевернул его. Пусть немного вялая, но все еще живая и крупная сельдь попадала в воду.              Увидев, что Хосок смотрит, Юнги замер на пару секунд. Оглядев мужчину с ног до головы, он вздохнул и пошел обратно в хижину, по пути махнув головой, мол, следуй за мной. Хосок не стал сильно зацикливаться на том, что по щеке Юнги скатилась слеза.              Может, это были брызги воды.              Стянув сапоги на крыльце, они завались внутрь, где было тепло и приятно пахло кофе и специями, и рыбой, но не сырой, а готовящейся в старой, но добротной духовке.              Без особых приглашений, Хосок уселся за стол и вытянул ноги к огню, горящему в небольшом очаге, металлическая труба которого выводила дым через крышу. Юнги разложил еду на тарелки и поставил перед собой и гостем.              Ели в нагнетающей обстановку тишине, которая таковой была из-за ослиного упрямства Юнги и отсутствующего в данный момент у Хосока чувства сострадания. Ему очень надоедало нежелание Юнги говорить, а потому следователь давил морально. Юнги сам дал ему одежду брата, сам себя загонял в ловушку, сам себя истязал и пробивал на эмоции. Что ж, тем лучше.              Хосок давил, но и сам давился: соленым воздухом, насморком, рыбой, одеждой брата и его запахом, который остался даже при том, что вещи стиранные, давился редкими взглядами, которые бросал Юнги. Наконец Хосок уже перестал понимать, кто кого еще загнал в ловушку и капкан собственных чувств.              Они оба сошлись на тоске по одному человеку, и когда Хосок начал ощущать, что его сейчас прорвет, решил: хватит.              Скованно поблагодарив за ужин, при этом не одолев и половины, Хосок вышел покурить на крыльцо, а Юнги стал мыть посуду. Когда закончил, вышел к Хосоку, тот предложил огоньку, но на этот раз парень отказался.              — Можешь спать в доме.              Это все, что Юнги сказал.              Подумав секунду, Хосок решил, что это будет очередным актом мазохизма для обоих. Он не понимал, почему Юнги это делает. Но, тем не менее, через минуту и одну сигарету сгонял к машине, взял спальник, который у брата всегда валялся в багажнике для вылазок, подушку. Закрыл авто.              Войдя в жилище Юнги, как к себе домой, уместил спальник между кроватью и обеденным столом. Лучше, чем в машине, хотя бы можно вытянуть длинные ноги и погреться у огня.              — Лампу на окне не туши ночью, — сказал Юнги, погасив основной свет. — Так надо.              И улегся на кровать, завернувшись в одеяло, как в кокон. Хосок чувствовал затылком, что Юнги смотрит на него, но это не причиняло дискомфорт, к его собственному удивлению. Ранее он ненавидел ночевать с кем-то не то что в одной комнате, даже в одном доме чувствовал напряжение. Исключая Дживона, потому что он воспринимался так же органично, как собственная тень или отражение, или продолжение себя. Хосок его любил, как никого другого. Теперь в груди была огромная дыра, которую ничем нельзя было заполнить. Их крепкая связь все же была разорвана смертью.              Почувствовав, как по виску в ухо потекла слеза, Хосок зажмурился и постарался скорее уснуть.       

      ***

             Хосоку снилось, что он сельдь, что Юнги сельдь, и его брат тоже был сельдью перед тем, как его выпотрошили. Хосок был сельдью в море, сельдью, которой рыболовный крючок впился в жабры или глубоко в ее рыбий рот, сельдью, которая запуталась в сетях, хлопающей ртом сельдью в металлическом ведре. Он был сельдью в черных полиэтиленовых мешках, которую скидывали в реку странные жители деревни.              Он сменил дислокацию в пищевой цепи с вершины на подножие, он был рыбой, едой. Вся его жизнь, весь его смысл базировался на том, чтобы кормить кого-то своим телом, чтобы разлагать потом свои кости, которые опускались с прочими отходами и перегноем, формируя дно. Его суть — плыть и быть блестящим, быть вкусным и холодным. Его задача — ждать смерти, отдавать свое мясо.              Он не имеет права чувствовать, думать, хотеть. Только жить, чтобы умереть в чьей-нибудь пасти, среди чьих-нибудь зубов, в чем-нибудь желудке.              Еда.              Сельдь.              Вонючая, но вкусная. Глупая рыба.              Рыба может только идти кому-то в пасть.              Так иди же.       

      ***

             Утром было паршиво. После любимого завтрака — кофе и сигареты — Хосок крутился недалеко от туалета, наблюдая за картиной на мосту. Двое вчерашних знакомых вновь прикатили, но на этот раз, как и в первую встречу, Юнги с ними не было, он ушел куда-то сразу после завтрака, не отчитавшись, куда. Хосок остался.              Увидев его, подозвали к себе, мол, помоги. Ничего другого не оставалось, пришлось дальше отыгрывать Дживона и надеяться, что это вскоре закончится.       Взяв один из мешков, Хосок похолодел изнутри. Внутренности его скрутило и чуть не вывело наружу. В пакете он наощупь определил кисть человеческой руки.              Многое доводилось видеть на работе, но участвовать в подобном — никогда. Собравшись и проглотив встрявший в горле ком, Хосок на деревянных ногах подошел к краю моста и выкинул мешок в воду, сдержавшись, чтобы не затрясти руками в судорожных поисках того, обо что их можно было бы вытереть. Затем повторил фокус с исчезновением груза в полиэтилене еще два раза, обрадовавшись, что его «напарники» взяли основной объем работы на себя.              Наконец, махнув Хосоку, парочка укатила восвояси. Мужчина тупо уставился на воду, стараясь вдохнуть ровно. На поверхность ни один из мешков не всплыл. Дна не было видно. Но небо оставалось пасмурным, может, еще и это мешало. В любом случае, на мосту, как и на территории рыбзавода, трубы которого виднелись отовсюду, Хосоку все еще было не по себе. А после сегодняшнего — особенно.              Пожалуй, самое недоброе утро за всю его жизнь, исключая того, когда... Смерть Дживона.              Вскоре Юнги вернулся, принес некоторые продукты, видимо, закупился в деревне. Все еще игнорируя Хосока, занялся своими делами: прибрался, накачал воды в душ. Когда взялся колоть дрова для камина, Хосок осторожно забрал из его рук топор. Юнги не противился, пошел дальше по списку дел, оставив это Хосоку.              Заняв себя физическим трудом, Хосок наслаждался тишиной и покоем в голове, который дарила монотонная работа с перерывом на отдышку и смахивание пота со лба. Даже перспектива вновь принимать душ его не пугала. Спустя десяток поленьев, его окончательно отпустило. Иногда Хосок искал глазами Юнги, ловил себя на этом деле и недовольно хмурился. В очередной раз парень обнаружился сидящим на берегу и вылавливающим из реки старым и непригодным для рыбалки гарпуном полиэтиленовые пакеты, но уже разорванные и, соответственно, пустующие.              — Юнги, — Хосок встал за его плечом, — что ты делаешь?              Парень вздрогнул и пробормотал:              — Клянусь, я иногда забываю, что здесь есть еще люди, кроме меня.              Хосок уставился на него выжидающе.              — Чищу реку. Это дерьмо не разлагается, — он ткнул гарпуном в кучу пакетов.              — Что в них было? — спросил Хосок, делая вид, что ничего не знает. — Почему позволяешь тем двоим скидывать их сюда?              Юнги словно завис, глядя на воду, а спустя долгие пять минут, когда Хосок уже извелся, сказал совсем не то, что ожидал его собеседник:              — Ты их волнуешь… А, нет… ты волнуешь меня. А значит, их тоже.              — Что?..              — Что?              — Ты о чем сейчас говорил?              Глаза Юнги забегали. Хосок почувствовал, что первые за это время по-настоящему начал раздражаться, словно посмотрел на происходящее со стороны и ничего, кроме абсурда, не увидел.              — Ты собираешься рассказать мне хоть что-то или так и будем делать вид, что происходящее абсолютно нормально?              От холода в его голосе и настойчивости, твердой уверенности во взгляде Юнги вжал голову в плечи, стал выглядеть совсем маленьким и напуганным, и Хосок почти пожалел о своем поведении. Почти.              На самом деле его до дрожи пугало все, что творилось в эти дни.              — Так будешь или нет?! — заорал Хосок, не выдержав страха перед собственным страхом.              Юнги вздрогнул всем телом, упорно продолжая смотреть вниз. Дергано кивнув, парень осторожно развернулся и пошел к реке, прямо туда, где над ней нависал мост.              — Стой здесь, но к берегу близко не подходи. Смотри в самую темную часть воды, где ложится тень от моста.              С этими словами Юнги заглянул Хосоку в глаза, дождался кивка и пошел обратно, чтобы подняться к дороге и дошагать до середины моста. Теперь он смотрел на Хосока сверху вниз. Хосок видел, что он делает все через силу, словно с чем-то сражается внутри себя, со страхом ли, с нежеланием или бессилием.              Юнги вдруг отвел взгляд в сторону плотины. Одной рукой он вытащил из кармана перочинный нож, нажал на кнопку — выскочило лезвие. Все так же глядя вперед, он глубоко вдохнул и разрезал свою ладонь. Капли ярко красной свежей крови живо сбежали по пальцам и упали в воду, Юнги сжал кулак и выдавил крови побольше, морщась.              Хосок наблюдал за этим мрачным действом с открытым ртом и даже не успел остановить его, хотя бы вскрикнуть. Мужчина нахмурился и посмотрел на воду. Сперва ничего не происходило, но затем, когда Юнги чуть отошел, обмотав ладонь какой-то тряпицей из другого кармана, вода в тени начала бурлить. Это были не просто пару пузырьков или плеск. Это было бурление сродни закипающей в чайнике воды. Хосок даже было подумал, что это из-за крови вода вступила в какую-то странную химическую реакцию. Но затем, когда Юнги встал рядом, спрятавшись за его плечо, Хосок увидел, что она бурлит не сама по себе. Бурлило так же, как в бочке полной только что выловленной сельди. Только сельдь под мостом, пусть по цвету и походила на обычную, была размером с человека.              Хосок не смог подсчитать количество рыбы, которая кувыркалась, терлась, сражалась за каплю человеческой крови с собратьями, но было понятно, что ее там много. Больше, чем могла в себя вместить тень от моста.              Но более того, больше количества и размера, его напугало, что среди плавников и серебристой чешуи мелькали когтистые конечности, похожие на человеческие, и обезумевшие в жажде добраться до кровавой плоти круглые рыбьи глаза, посаженные по бокам голов.              Спазм в желудке застрял испуганным стоном в горле. Мужчина попятился, напоролся спиной на Юнги и вздрогнул. Страх. Дикий. Животный страх. Такой страх, который, должно быть, испытывают перед осознанием собственной очень болезненной кончины. Страх, который позволяет ощутить часть физической боли от когтей, разрывающей чужое тело, даже рыбье. Страх, совершенно неэтично запускающий свои щупальцы в психику. Не парализующий, но истеричный страх. Когда лучше выколоть себе глаза, чем поверить в увиденное. Такие были у Хосока эмоции.              И пусть психика у него крепче, чем у обывателя, даже он не смог сдержаться.              Втянув сквозь сжатые в спазме зубы воздух, мужчина вырвал трясущимися руками пистолет из-под куртки и, щелкнув предохранителем, спустил всю обойму в воду под мостом.              — НЕ-Е-ЕТ! — внезапно заорал не своим голосом Юнги, едва не оглушив Хосока и повиснув на его руке всем весом так резко, что упал на колени и потянул его за собой.              Эхом его крику служили визг и скрипучие мерзкие вопли из-под моста. Тупая боль свела руку, сжимающую пистолет.              — Какого хера ты творишь?! — заорал на Юнги Хосок. — Куда лезешь?! У меня оружие в руках, идиот!              Юнги уже откровенно рыдал, словно от боли, а перепуганный до глубины души и совершенно растерянный Хосок не мог понять, что с ним, почему он так убивается. И в то же время злился за свою несдержанность. Просто в тот момент он будто бы не владел своим телом. И это пугало еще больше. На секунду он даже подумал, не в Юнги ли стрелял, но тот был цел.              — Не… Н-не у-убивай!              Юнги закрыл лицо руками и, усевшись на земле, подтянул к себе колени. Он словно пытался сам себя запереть и отгородить от всего: от такой жизни, полной мерзкой жути и запаха рыбы, от чужой боли, фантомно отдающейся в мозгу, а значит, и по нервной системе, от себя самого, такого слабого и никчемного, от Хосока, который так похож на своего брата, но в то же время совершенно другой, из-за чего восприятие двоится.              Хосок присел на колени рядом и осторожно погладил его по дрожащей спине, забыв о себе самом. А затем вновь посмотрел на воду, пусть и совершенно не хотел. Но какая-то сила тянула туда, в тень под мостом.              На поверхность всплыло несколько трупов этих тварей. Но пробыли они там недолго. Мужчина даже не успел присмотрелся, как их же собратья накинулись и принялись раздирать рыбьи хвосты и более очеловеченные части тел. Новый спазм сдержать уже не удалось. Хосок оттолкнулся от Юнги и, отпрыгнув в сторону, вывернул содержимое желудка, вспоминая попутно, что ел рыбу. Стало еще хуже. Его полоскало до тех пор, пока не стало казаться, что следующими наружу выйдут собственные внутренности. Он крепко зажмурился. Щеки были мокрые от слез, горло жгло, во рту погано. Хосок боялся открыть глаза и увидеть, чем его вырвало. Почему-то казалось, что это будет совсем не то, что можно ожидать.              Юнги уже не рыдал, когда Хосок пришел в себя и поднялся на ноги, а просто смотрел в пустоту.              — Эй… — хрипло позвал его Хосок, — есть у тебя что-нибудь крепкое?       

      ***

             На ужин Хосока во второй раз не звали, все получилось как-то само. Приготовив рыбу вновь, но уже по другому рецепту — запек в духовке с картофелем — Юнги поставил порции и бутылку бурбона на стол. На вопросительный взгляд Хосока он ответил:              — Держу как успокоительное. И антисептик.              Хосок не стал комментировать, учитывая увиденное совсем недавно и то, что бутылка пуста лишь наполовину. Он посмотрел на ароматную рыбу и скис: после выворота внутренностей на берегу видеть ее было тошно, но Юнги действительно вкусно готовил, не хотелось его обижать. И так дело дошло до его слез. Снова.              Кажется, Юнги любил плакать. Или же слезы — это единственное, что он не мог держать в себе. За долгую карьеру Хосок раскалывал и не таких на допросах, но в случае с Юнги что-то было не так, неправильно. Будто его молчание было не его личной прихотью, и если бы мог, то рассказал бы. И тем не менее, Хосок набрался терпения и решил вытаскивать информацию по крупицам, как бы Юнги ни упирался.              За едой все странным образом позабылось, даже его желание влезть Юнги в голову. Еда была действительно вкусной, а бурбон отключил мозг, после чего Хосок осознал, как сильно нуждался в этом: в поездке куда-то далеко, в тишине, в отсутствии связи с внешним миром и всеми знакомыми, в странном домике на берегу реки. Как же он, оказывается, нуждался в ком-то вроде Юнги. Ком-то, кто будет рядом. Да, было непрофессионально с его стороны делать все это, даже общаться с Юнги, который, по сути, мог быть как свидетелем, так и подозреваемым и даже виновным в деле о пропавших. Было как минимум очень странно, что Хосок, тяжело переживающий смерть своего близнеца, не вытряс из Юнги душу, как только понял, что тот знал Дживона. И, как Хосок догадывался, знал достаточно близко, чтобы это стало чем-то личным.              После еды они сидели на полусгнивших ступенях крыльца, смотрели на лес и курили, кутаясь в куртки. Вечера были влажные, промозглые, как насморк и озноб. Казалось, они дышали водой, а не воздухом.              Юнги забавно щурился, затягиваясь. Долго держал дым в себе, а затем выдыхал, чуть покачиваясь. Хосок наблюдал за ним краем глаза, прекрасно понимая, зачем он так делает. Спустя всего пару затяжек Юнги расслабился окончательно и даже хохотнул над какой-то своей мыслью. Кажется, это был лишь второй раз, когда Хосок увидел на его лице хотя бы тень улыбки. Мужчина внезапно поймал себя на мысли, что ему нравится смотреть на этого странного и загадочного человека. Но мысли о брате не давали покоя ни душе, ни голове.              — Что здесь происходит, Юнги? — будто бы невзначай спросил Хосок.              Юнги медленно повернулся к нему, лицо его ничего не выражало, было даже скучающим каким-то.              — Слишком много всего, — он ткнул сигарету в землю, а затем закинул в кривую консервную банку из-под тушенки. Протянул ее Хосоку, и тот повторил.              — Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня?              Этот вопрос заставил Юнги замереть и немного подумать.              — Тоску.              Юнги посмотрел ему в глаза. Замешательство и внутренняя борьба отразились на его лице.              — Просто уезжай. Прямо сейчас. И забудь обо всем, что видел здесь.              Одним своим долгим взглядом Хосок ответил на этот порыв довольно однозначно, и Юнги разочарованно вздохнул.              — Помоги мне, Юнги. И тогда, быть может, я смогу помочь тебе.              Эти слова вновь ударили по нему. Губы парня задрожали, и он отвернулся. Хосок подумал, что тот снова плачет, но Юнги только посмотрел на реку, настороженно и внимательно, будто ждал чего-то. Чего-то плохого.              — Я помогаю, когда, превозмогая все запреты, советую уехать. Ты не понимаешь, насколько происходящее здесь страшно, — вдруг выпалил он, уткнувшись лбом в колени и запустив руки в волосы. — Ты не понимаешь, но тебе и не нужно понимать, просто поверь, пожалуйста. Не нужно, уезжай. Сейчас.              Заглушив проснувшееся сочувствие, Хосок уверенно произнес:              — Ты знаешь, что произошло с ним.              — Нет.              — Знаешь, что случилось с моим братом.              — Нет! — Юнги лихорадочно качал головой, не поднимая глаз. А Хосок добивал его своим холодным спокойствием.              — Ты знаешь, кто убил Дживона.              — Нет!              — Ты знаешь, куда пропадают люди. Ты знаешь, но не хочешь говорить мне.              Юнги взвыл и стукнулся лбом о колено.              — Ты не говоришь мне, потому что я коп. Но сейчас я сижу с тобой как человек, у которого отняли брата! У которого отняли часть души!              Немного выждав, будто страшась получить от Хосока еще одну порцию давления, Юнги осторожно посмотрел на него. Глаза красные — капилляры полопались, веки бледно-синие. Хосок бы сказал, что парень вымотан физически и морально, словно его что-то сжирало изнутри, и не ошибся бы в своих доводах. Искусанные до ранок губы Юнги приоткрылись, он хотел что-то сказать, но из горла вырвался только странный звук, похожий на бульканье.              Хосок придвинулся ближе к его лицу, заговорил вкрадчиво:              — Ты можешь мне довериться. Чтобы ни произошло, в чем бы ты ни принимал участие, я вытащу тебя. Если ты жертва, если тебя принуждают делать плохие вещи те люди…              Юнги вновь замотал головой.              Они вернулись к началу. Хосок раздраженно отпрянул.              Опустив голову между колен и закрывшись руками, Юнги просидел так долгие десять минут. Потом все же заговорил, но язык его немного заплетался от выпитого и стресса:              — Я ничем не могу тебе помочь. Мне тяжело даже одну мысль удерживать. Они у меня в голове. Их шепот иногда заглушает все вокруг: звуки, запахи, мысли, чувства. Так что порой я просто стараюсь вообще ни о чем не думать.              Хосок, удивленно приподняв брови, посмотрел на Юнги и прислонился спиной к скрипнувшей деревянной балке, подпиравшей навес над крыльцом.              — Ты… говоришь о тех тварях. Что они такое?              — Если бы я знал… Демоны, божества, мутанты? Все и сразу? Ты видел, это рыбы-переростки с антропоморфными чертами.              Хосок нервно сглотнул. Он только-только начал забывать подробности. Мозг мог и не выдержать увиденного.              — Почему ты остановил меня, когда я начал стрелять? Неужели тебе их жаль?              Посмотрев на Хосока, как на несмышленого ребенка, Юнги нахмурился и покачал головой.              — Не жаль. Об этом я и говорю. Самое хреновое то, что… эти… могут влезать в наш мозг и настраивать его так, как нужно им, пока ты не станешь куклой Вуду.              Несколько минут понадобилось Хосоку, чтобы переосмыслить все услышанное и все, что он знал о мире до всей этой истории.              — Чего они хотят?              — Того же, что и все живое. Есть.              — И ты не боишься, что однажды они тебя…              — Боюсь, — одернул его Юнги, выглядя при этом мрачнее тучи. — Но пока они меня не тронут.              — Почему?              Юнги вновь смерил Хосока раздраженно-грустным взглядом, задержавшись для того, чтобы рассмотреть черты лица получше, словно впервые набрался для этого достаточно смелости.              — Потому что я их кормлю. Постоянно.              На выдержав этого пустого взгляда темных глаз, Хосок отвернулся и уставился в никуда.              — Я не могу разом охватить все, что ты сейчас мне говоришь.              Юнги понимающе кивнул, но не стал никак это оправдывать или помогать Хосоку с усвоением информации. Оказывается, наш мир куда больше и хуже, чем мы привыкли. Что ж. Это ли не стандартная, пусть и немного извращенная, часть взросления тела и разума — переломать свое видение мира и перестроить его на новый лад?              И все же он был достаточно взрослым и сформировавшимся человеком, чтобы не распасться на части от подобной с ног сбивающей информации, полученной за один день. Вернув внимание своему единственному собеседнику, Хосок заметил, что Юнги все еще на него смотрит. В этот момент мужчина вновь вспомнил о той связи, которая лентой, пусть и едва ощутимой, проходит сквозь него и Юнги. Связи с Дживоном — с тем, из-за кого они встретились.              Их обоих изводил один и тот же вопрос, но Юнги задал его первым:              — Расскажешь мне про Дживона?              Смирившись, что теперь его будут допрашивать, Хосок кивнул.              — Я любил Дживона, кажется, больше всех в этом мире, больше родителей, больше… Одним словом, никто не вызывал у меня столько чувств, которые я испытывал к этому разгильдяю, — он усмехнулся и краем глаза заметил, как расслабились плечи Юнги, который внимательно слушал. — Мы с утробы матери были вместе. Эту связь не описать словами, мы чувствовали друг друга… Пока не начали отдаляться. После школы наши пути странным образом разошлись, мы стали из одного целого двумя отдельными частями. Может, для других это и нормально, но в нашем случае я так не думал. Связь осталась, пусть потрепанная, нуждающаяся в восстановлении, но… наши взгляды поменялись. Я, в отличие от Дживона, стал более лояльным к требованиям родителей и общества. Более…              — Занудным и «самым взрослым младшим братом», — закончил за него Юнги.              Сердце защемило, Хосок нахмурился. Юнги говорил словами Дживона, а значит, они действительно были близки, раз обсуждали подобное. И пусть Хосок сейчас делает то же самое, хотя не знает Юнги и двух дней, но ситуация в корне разная.              — Да. Именно так. Я стал занудным старшим братом, будучи на самом деле лишь на пару минут младшим близнецом.              Усмехнувшись, Юнги посмотрел на Хосока, и мужчина увидел в этом взгляде лояльность, хотя казалось, от этого человека ее не добиться.              — Дживон занялся лазаньем по заброшкам, пропадал в поисках контента.              — Это и привело его сюда. Так мы познакомились.              Внезапно Юнги встал и ненадолго вошел в свою хижину. Вернулся он уже с новым предметом в руках. К своему ужасу и удивлению одновременно Хосок узнал в этом предмете камеру Дживона, которую подарил ему на день рождения лет пять назад.              Хосок взял камеру, как самое ценное сокровище. Заряд был почти полный. Юнги ободряюще кивнул в ее сторону и добавил:              — Сперва он приезжал по работе, узнал про завод. А после того, как присоединился к сталкерам, приехал уже за впечатлениями и контентом для своего канала.       На камеру было записано несколько видео. Хосок включил одно из более старых.              Улыбающееся лицо, знакомое вплоть до каждой морщинки и волосинки, встретило зрителя задорным приветствием и улыбкой. Хосок невольно закатил глаза. Дживон рассказывал о своих планах на новое приключение, показывал фото знакомого рыбзавода, обозревал историческую справку местности, рассказывал затравку, состоящую из кратких нагнетающий атмосферу историй про этот район. Ничего такого, что не услышишь от любых других сталкеров. Второе видео называлось «Рыбзавод. 7:00. Ном.1. обзор.». Дживон там бродил по внешней территории завода, которую Хосок и сам успел осмотреть, говорил о своих планах, о том, как друзья отказались выехать с ним на локацию, как он будет ночевать здесь один, и пообещал разложить лагерь и продолжить съемку.              Информации про завод оказалось немного. Основан в 1956 году в качестве градообразующего предприятия, занимались там консервами и разведением морской сельди. Но потом, ближе к двухтысячным, что-то произошло, то ли несчастный случай, то ли сокращение кадров и последующее банкротство предприятия, подтверждающей информации толком и нет, но завод встал, а люди остались в рыбацкой деревне, прокармливаясь благодаря морю. И, конечно же, заброшенный завод, который почему-то никто не сносил, начал обрастать фольклором местного разлива: то призрака кто увидит, то ходока, то водяного, то пропадет кто, то крики и песни по лесу разносятся. Одним словом — кладезь для любителей пощекотать себе нервы. Как раз таким и был Дживон.       Юнги смотрел и слушал так же завороженно, как и Хосок, пусть и более скептично. Хосок жадно глотал каждую секунду хронометража, особенно когда в кадре был брат. Эта видеосъемка, само собой, отсутствовала при расследовании. Никто даже не знал, что Дживон собирался сюда. Никто из его друзей тоже. Сам Хосок узнал лишь по реакции Юнги на него и по личным вещам Дживона.              Кроме обзора рыбзавода, пары видео с пейзажами леса и побережья, на камере ничего не было.              — Мы встретились на следующий день, как он приехал, — прокомментировал Юнги.              — Почему не снимал дальше?              Помрачнев от этого вопроса, парень довольно уверенно сказал:              — Дживон нашел здесь то, что всегда хотел.              — Что же?              — Ты же его близнец. Ты и скажи.              Раздражение во взгляде Юнги было Хосоку непонятно. Парень будто упрекал в том, что он не знает о собственном брате, что виноват в том, что произошло не меньше, чем его убийца, но какое право на это имел? Хотя… какое, в таком случае, право имел Хосок спрашивать и бередить чужие раны?              — Мы… мы с ним отдалились, — замялся мужчина, словно ища оправдание какой-то ерунде. Только вот смерть брата — это не ерунда. — Несколько месяцев вообще не разговаривали, я пропадал на работе, у родителей пересечься не получалось, Дживон ушел в отрыв со своими видео, скрывал ото всех эту часть своей жизни…              Глядя на это плачевную картину его мучений, Юнги вздохнул и решил дать подсказку:              — Он нашел понимание. Это то, чего хотел Дживон. Дай человеку то, чего он хочет, и он останется в любой дыре.              — Что тогда здесь делаешь ты?              — Я... Я обязан был быть здесь, но... нервы не выдерживали. Я хотел вновь чувствовать себя в безопасности, как в беззаботном детстве. Сперва думал, что все не так плохо в жизни в этом богом забытом месте, не так велика цена, которую мы платим... Но, когда я все же ощутил страх, когда начал сомневаться во всем, появился Дживон, и тогда я вдруг нашел новый стимул, обрел то, что хотел, но уже в нем, рядом с ним. Он дарил поддержку, вернул мне чувство безопасности, он, так же, как и ты, обещал, что вытащит меня отсюда, н-но… он стал якорем, пригвоздившем меня к этому месту, и в итоге сам...              Он запнулся. Глаза Юнги вновь были на мокром месте.              — Прости за прямой вопрос, так уж я привык… но какие конкретно отношения вас связывали?              Немного помолчав, будто вспоминая и обираясь с духом, Юнги вновь заговорил:              — Дживон был моим лучом надежды. Он дарил ощущение того, что все будет хорошо, что тебе ничего не угрожает, что ты можешь быть счастливым в любое время, в любом месте. Его появление преобразило это место, превратив из Ада в Рай… — Юнги посмотрел прямо на Хосока без тени сомнений во взгляде. — Я любил Дживона. Понимай, как знаешь.              Услышав столь весомые слова, Хосок подумал о том, как на самом деле мало знал о брате. Хотя бы такую значимую деталь, как-то, что Дживону нравились парни... Он почувствовал себя слепым, глухим и тупым.              — Я очень сожалею обо всем этом, — прошептал Хосок. — В детстве не возникало сомнений, что мы одно целое, что он рядом, только руку протяни. После его гибели я вернулся домой в надежде ощутить это вновь, через нашу комнату, через родителей, но там я видел лишь общую потерю и образовавшуюся пропасть.              Юнги утер глаза рукавами свитера, стараясь сдержаться и не расклеиться еще больше. Хосок его прекрасно понимал, сам расслаивался от горя.              — Мне тяжело смотреть на тебя, Хосок. Тяжело говорить с тобой. Особенно сейчас, когда моя голова раскалываться надвое… Одна половина говорит нет, вторая — да.              — Что ты имеешь в виду?              — Лишь то, что скучаю по нему.              Хосок напрягся, заметив, как на мгновение Юнги посмотрел на его губы, а после вдруг сам сделал так же, дав тем самым добро. Они приблизились друг к другу.              — Я тоже скучаю. И больше всего на свете хочу почувствовать вновь нашу и ним связь. Пусть это свяжет меня с этим местом навеки.              Юнги неуверенно улыбнулся, заглянув ему в глаза, и коснулся пальцами лица Хосока, осторожно, словно боялся обжечься. Чувствуя разрастающееся в груди тепло, а в голове — легкость, Хосок двинулся к нему, взявшись за воротник куртки Юнги, и плавно потянул на себя.              Где-то, только они не понимали, где именно, может, лишь в отдаленной фантазии, в журчании реки, вопил кто-то испуганный, а тело напряглось от странности происходящего. Хосок никогда не проявлял внимания к мужчине, особенно к тому, которого знает совсем ничего. Но что-то тянуло его, обматывало вокруг них цепи, уничтожало тревожные кнопки. Так хотелось расслабиться и отдаться моменту, перестать думать, анализировать и делать выводы. Отказаться от того, кто ты есть, потому что сопротивление подразумевало адские муки. Почему-то Хосок знал это, как знал законы или как быть полицейским.              И он тянулся к Юнги. Его губы оказались мягкими и солеными. Это было иначе, чем целоваться с девушкой. Юнги не млел от прикосновений, не таял в сильных руках, не постанывал, не пытался его завести, ерзая и выгибаясь. Юнги обхватил ледяной рукой его шею, закрыл газа и поцеловал так, что Хосок забыл, что целовался когда-либо до этого. Они целовались, обмениваясь чувствами, которые грызли обоих изнутри и при этом ощущали, как в груди зарождается нечто совершенно особенное. То, что было им так необходимо, чего они оба желали. Зарождается новыми кандалами на лодыжках.              Вздрогнув всем телом, Юнги осознал это и оттолкнул Хосока, испуганно уставившись на него. Хосок увидел, что из его носа нормальным таким ручьем потекла кровь, а глаза покраснели, словно от напряжения. Юнги отполз от него, как от прокаженного.              — Ты совершил очень большую ошибку, когда сказал это! — он вновь впал в отчаяние. — А я поддался!              — Сказал что? — не понял растерянный и немного уязвленный отказом Хосок.              Юнги замотал головой и подскочил на ноги.              — Убирайся! Вали отсюда к черту!              Хлопнула дверь, и Хосок остался один. Точнее сказать, только физически один.              Положив руку на грудь, где билось сердце, Хосок странно улыбнулся, неверяще, немного испуганно. Он чувствовал это. Пока еще слабую, но все же настоящую. Чувствовал связь со своим братом. И Хосок знал, что Юнги тоже ее почувствовал, но испугался, потому что из-за их слов был найден новый якорь.              «Я тоже скучаю. И больше всего на свете хочу почувствовать вновь нашу и ним связь. Пусть это свяжет меня с этим местом навеки.»       Разве можно уйти от места, где было исполнено твое самое заветное желание…       

      ***

             Хосок проснулся на улице. Была глубокая ночь, а территорию освещала полная луна, такая желтая и страшная, что казалось, это чей-то огромный глаз наблюдает за спящим миром.              Он был нагой. Поймал себя на какой-то ватной мысли, на неуловимом желании идти вперед. Ноги передвигались сами собой, еле-еле волочились по холодной земле. Он не смог совладать с собственным телом, даже когда вошел в воду реки и встал лицом к мосту. Что-то буквально тащило его туда. Казалось, это что-то хорошее, что-то, чего он жаждет нутром. Жаждет больше, чем добиться популярности своего канала, больше, чем ощутить свободу от чужих ожиданий, больше, чем впервые влюбиться в странного парня, который принимает тебя любым, больше, чем наладить отношения с братом, с которым некогда вы были очень близки, ближе, чем кто-либо во всем мире.              Он желал войти под мост.              Он желал быть съеденным и остаться здесь навсегда. Он раскаялся в том, что хотел уйти, что хотел вернуться к Хосоку и забрать Юнги. Он пришел просить прощения. А лучший способ сделать это — отдать свою кровь, свою плоть.              Он стал сельдью.              Из воды мы вышли, в воду возвратимся.              Хосок понял, что это был не он, а Дживон. Дживон ушел под этот мост. Дживон стал сельдью, которую принято есть.              И ее съели.              Съели его брата.       

      ***

             Удар пришелся в затылок. Чувство было такое, будто череп треснул, а мозг смешался в паштет. Звезды рассыпались перед глазами, а тухлая рыбная вонь дезориентировала не хуже падения и удара.              — Ебаный в…              — ВСТАВАЙ!              Юнги со всей дури влепил Хосоку звонкую пощечину, со всей страстью, наотмашь, так, что голова дернулась в сторону, лопнула нижняя губа и только что приподнявшийся на локтях мужчина вновь завалился, но уже на бок.              — ПОДЪЕМ!              Не дав ему возможности встать самому, Юнги потащил Хосока за руки, грубо дергая, как тяжеленный мешок картошки. Действия его были пропитаны таким отчаянием, что первые секунды оно охватило и самого Хосока, который никак не мог понять, на каком он свете.              Щека горела, губа и голова жутко болели, царапины от ногтей Юнги на руках неприятно жгли, но его все тянули куда-то прочь.              Проморгавшись, Хосок наконец понял, где он. На рыбзаводе. И Юнги сейчас без сомнений спустит его с металлической лестницы головой вниз, если мужчина продолжит тянуть резину и притворяться мертвым грузом. И Хосок хотел было закричать на него, но заорал по другой причине и тут же мысленно взмолился, чтобы Юнги разорвал его руки в клочья, свернул ему шею, скинув вниз, но вытащил из этого кошмара, происходящего наяву в их психически больной жизни. А все потому что Хосок увидел на своей ноге чью-то страшную и бледную, мокрую и пронизывающе холодную руку с длинными и узловатыми пальцами, соединенными бескровными перепонками.              — ЧТО ЗА ХЕРНЯ?!              — ЗАТКНИСЬ И ПОМОГИ МНЕ, МАТЬ ТВОЮ!              Хосок начал брыкаться и отползать, как умирающая на суше рыбешка, отпрыгивать от руки, которая вцепилась в его лодыжку мертвой хваткой. Юнги обнял его поперек груди и рванул на себя, упершись ногами в металлические решетки. Обливаясь потом, с заходящимся в агонии сердцем, он и сам уже готов был сигануть головой вниз, лишь бы этот ужас закончился.              Хосок взвыл от боли, когти существа пробили его ногу и, казалось, сейчас оторвут ступню к чертям собачьим.              Рывок — и они с Юнги покатились по лестнице вниз с таким грохотом, будто рыбзавод взорвался. И лучше бы так и было.              Не став терять время, Хосок поднялся на ноги, за шкирку подтянул к себе Юнги и, схватив его за руку, побежал прочь. Юнги спотыкался, но не отставал, крепко сжимая его ладонь своей забинтованной.              Только у лачуги Юнги Хосок вспомнил про рану и свалился на землю. Пришла адская боль. Стиснув зубы, мужчина вымученно простонал. И лишь сейчас осознал, что был в одних спортивных штанах и футболке, совершенно босой, промокший и окровавленный, пропитанный запахом дохлой рыбы и стоячей воды.              Он посмотрел на Юнги. Тот, весь бледный и задыхающийся от бега и страха, смотрел на Хосока широко распахнутыми глазами. Секунда ответного взгляда — и парень упал на колени рядом с ним, кинувшись на шею. Хосок обнял его обеими руками, загребая к себе, близко-близко, крепко, надежно.              — Спасибо, Юнги… Черт побери, спасибо тебе…              — Я думал, что и тебя потеряю!              Хосок прижал его голову к своему плечу, зарывшись в волосы на затылке Юнги пальцами, почувствовал его слезы на своей коже и понял, что тоже ревет. Так рыдает от сводящего с ума ужаса, как никогда не рыдал. Рыдает так, как может рыдать только мужчина: молча, отчаянно, с ненавистью к тому страху, который довел его до такого состояния.              Состояния полной беспомощности.       

      ***

             Перетерпев ледяной душ, чтобы хоть немного сбить отвратный запах и смыть кровь с себя и одежды, они укрылись в хибаре, которая точно не могла остановить ни одного врага, мыслимого или немыслимого.              Но сейчас внутри было приятно и тепло, чайник закипел, оповестив об этом свистом. Юнги оторвался от губ Хосока и снял чайник с огня, залив кипяток в кружки. Вновь, как и перед отбоем, ощущая странную и неестественную пустоту в голове, Хосок облизнул пострадавшие от пощечины губы и посмотрел на забинтованной ногу. Пару минут назад Юнги вытащил из-под его кожи жуткий коготь, сорванный с мясом с бледной трупной руки, обработал раны и замотал белоснежным бинтом. Он сделал это поразительно профессионально.              Хосок оторвался от созерцания ноги и исцарапанных рук. И Юнги вернулся к нему с поцелуями в шею, неспешно раздеваясь, будто у них было все время мира, будто они просто пара влюбленных, проводящих свидание за городом в уютном коттедже, будто они сейчас просто займутся любовью и лягут спать.              На деле же все обстояло так, что они фактически незнакомцы, через одно рукопожатие связаны с общим звеном по имени Чон Дживон, который уже бесповоротно мертв. На деле же они в полной заднице, в лачуге у дамбы рядом с рыбзаводом, который заселили мутировавшие твари, они не влюблены, они по разные стороны от баррикады, а через секс хотят почувствовать связь с умершим, с трупом, которого когда-то любили, который являлся важной частью их жизни, а стал промежуточным звеном в пищевой цепи.              Отрубленная рыбья голова лежала на разделочной доске. Сельдь смотрела на Хосока, пока Юнги, раздевшись, уместился у него на бедрах и целовал в шею, скулы, губы. Мертвый взгляд рыбьего глаза его насмешил. Вся эта ситуация казалась вызванным угарным газом видением, полным абсурдом и сюром. Отрубленная голова моргала, а Хосок засмеялся и подмигнул ей в ответ.              Когда расплавленный и ставший мягким Юнги взглянул на него, Хосок обнял его за талию и перевернул, уложив спиной на кровать и нависнув сверху. Пусть сельдь сверлит взглядом его спину. Это даже возбуждает.              Хосок рассмеялся. Юнги посмотрел на него с жалостью и притянул к себе.              — Это такой пиздец, Юнги.              — Знаю.              Хосок прильнул к его губам, даже не задумываясь, что делает. Кажется, в этот момент он все же искренне любил Юнги. Любил за то, что тот любил его брата, за то, что спас, за то, что так долго ничего ему не рассказывал, потому что Хосок сошел бы с ума.              А может, уже двинулся. Или начал двигаться. Куда-то в бездну. В бездну, которая посмотрела на него рыбьим глазом.              У Юнги, спасибо, Господи, глаза были вполне человеческими, и стонал он тоже как человек, которому было хорошо. Хосоку тоже было хорошо с ним, пусть в мыслях крутилось напряженное ожидание момента, когда вместо стона и тяжелого дыхания с губ Юнги сорвется имя его брата. Но и эти гиблые мысли не могли отбить его желание. Желание быть с Юнги и заниматься с ним любовью.              — Хосок! — парень обнял его за шею, крепко прижав к себе.              Мужчина замер на нем, распахнул глаза. Грудь при вдохе давила на грудь Юнги. Было жарко, мокро, близко, тесно, хорошо, страшно. Дурман витал в воздухе.              — Я сделал тебе больно? — прошептал он.              — Нет, — выдохнул ему в шею Юнги, — нет. Я хочу, чтобы ты сделал так еще раз.              Поцеловав его, Хосок вновь плавно двинулся вперед, вжимая его тело в матрац, и протяжно застонал Юнги в губы. Затем двинулся резче, сильнее, ему хотелось Юнги раздавить, сжать в своих объятиях так сильно, чтобы послышался хруст ребер. Юнги хотелось того же. Хотелось переломить ему хребет от переизбытка эмоций и чувств, ощущений. Своих, но в то же время будто бы совершенно чужих.              Люди хрупкие.              Рыба тем более.              — Еще…              Юнги смотрел на его грудь, не видел там татуировки Дживона — двух рыбок — и благодарил за это кого угодно. Он ощущал яркую линию связи с тем, кого любил, но то, что перед ним, над ним, в нем сейчас Хосок, а не Дживон, означало, что Юнги не слетел с катушек, в край не обезумел и все еще может хотя бы кончиками пальцев касаться реальности, пусть еще немного — и он все же сорвется в пропасть.              Пропасть, которая воняет дохлой рыбой.              Кровать скрипела и билась изголовьем о стену. Они даже нормально не помещались на ней вдвоем, но это никого не останавливало.              — Хосок. Сильнее.              Хосоку неожиданно сильно понравилось слышать свое имя, когда именно Юнги произносил его, задыхаясь под ним в извращенном экстазе.              Нога болела адски, но это веселило Хосока, как лучшая из услышанных шуток. Он сходил с ума. Он сошел с ума, как только увидел в морге свой труп. Сошел с ума, увидев место, где сам же и пропадал все эти месяцы. Сошел с ума, познакомившись с человеком, которым, оказывается, так дорожил. Сошел с ума и теперь запутался.              Что если это Дживон остался жив, а Хосока убили? Что если это Дживон сейчас с Юнги, а тот зовет его Хосоком? Что если эта связь теперь перевязала троих невидимыми путами сумасшествия, а петля вот-вот затянется так же, как на одном мертвом, но важном звене?              Что если кого-то из близнецов под фамилией Чон никогда не существовало? А может, они объединились, став одним человеком? Две личности в одном теле?              Бред.              Мысли путались. Чувства тоже комкались, пока не исчезли.       

      ***

             Одинокая лампа на подоконнике хранила дрожащий огонек.              Юнги перестал считать удары чужого сердца и поднял голову с груди Хосока, который курил, прислонившись к изголовью кровати.              Ничего так и не сказав, парень улегся обратно и обнял его поперек живота, закрыв глаза.              Выпустив дым под потолок, Хосок опустил взгляд на Юнги, оглядев его макушку и голые плечи. Он правда пытался обдумать это, но в голове царила такая пустота, что в пору позавидовать и пожалеть, что не приехал в сюда намного раньше, когда сгибался под грузом будничных проблем и экзистенциальных вопросов. Здесь же, в маленькой лачуге посреди сюрреалистического ада, главным было лишь жить или умереть. Но даже в этом вопросе решающее слово было не за тобой. Хосоку неожиданно понравилось не принимать решения и быть ведомым кем-то или чем-то.              Он правда сопротивлялся. И сопротивляется до сих пор. Но сделка с демонами желания коварна. Очень тяжело отказаться от того, что тебе преподносят за просто так на золотом подносе: тишину, изоляцию, свободу от ответственности, избавление от одиночества и, наконец, связь с тем, кого так любил. Пусть эта связь восстановилась через другого человека, если сработало, то пусть. Хосок чувствовал брата, как никогда прежде, словно он теперь действительно жил где-то внутри его тела, в голове или под сердцем, в костном мозге, на уровне клеток. Чувство, сравнимое с тем, когда встает на место последний пазл, когда паришь среди облаков во сне, когда уверен, что завтра принесет тебе покой.              Странное чувство. Чуждое. Но такое соблазнительное.              Потеря себя взамен на счастье.              Потеря себя взамен на покой.              В конце концов, он оказался просто промежуточным звеном в пищевой цепи. Такое сложно принять, но раз уж предлагают утешительный приз…              Кинув бычок в кружку с остатками кофе, Хосок опустился на подушку и обнял Юнги в ответ.              Если тепло, то не страшно, подумалось ему. Тепло не ассоциируется с ледяной хваткой, которая тебя душит.              Приподняв руку, Хосок убрал с лица Юнги волосы и ответил на его взгляд легкой улыбкой, когда темные глаза блеснули в полумраке. В них читалась скорбь и облегчение, а также страх, отложенный на некоторое время. Казалось, только сейчас они оказались по-настоящему одни, только сейчас осознали себя и взяли ситуацию в свои руки, только сейчас восстановили связь с миром и чем-то утраченным внутри самих себя.              — У меня чувство, будто мы его использовали, — шепнул Юнги.              — Кого? — спросил Хосок, зная ответ.              — Дживона. Все, что произошло…              Юнги запнулся, встретившись взглядом с Хосоком.              — Мы должны убраться отсюда, — добавил Хосок.               Мужчина смотрел прямо в душу, изредка моргая. В этом взгляде Юнги больше не видел ничего от некогда живого огня, который заметил в приехавшем сюда следователе. Он это понял сразу, потому что у Дживона тоже появился такой обреченный взгляд спустя некоторое время. И потому что у самого Юнги были такие же мертвые глаза. Еще более неживые, чем глаза отрубленной рыбьей головы.              Юнги коснулся его подбородка. Имитировал жалость во взгляде. У него хорошо получалось, даже несмотря на то, что он забыл, как проявлять настоящие эмоции за ненадобностью. Слезы — это было искренне, но каким трудом они давались.              — Скажи Хосок, ты ведь ничего не чувствуешь, верно?              Помолчав немного в раздумьях и переоценке ситуации, Хосок качнул головой. Юнги вздохнул.              — Значит уже поздно куда-то бежать.              Он снова замолчал, но Хосок на этот раз не торопил, давал возможность собраться и решить, что сказать. И Юнги решился:              — Что ты знал о своем брате, Хосок?              Этот ответ дался Хосоку тяжело. Пожалуй, ни разу в жизни еще ему не приходилось говорить нечто такое изобличающие, разрывающее изнутри, позорящее и дарующее облегчение одновременно. Он ответил честно, но не сразу:              — Ничего. На самом деле я совершенно ничего о нем не знал.              Юнги будто этого ответа и ожидал. Хосок добавил:              — Мы были все время вместе, как я и рассказывал. Позже отдалились. Но я ничегошеньки не знал про то, какой он. Чувствовал в детстве… что-то… связь. Это дарило убежденность, что тебе есть на кого положиться в этом огромном мире, — слезы заблестели в его мертвых глазах, но голос оставался спокойным. Юнги понимал, что Хосок борется, так же, как и он сам, но заранее знал, что ничего не выйдет. — Мы, пожалуй, были отражением друг друга. Внешне идентичны. Но внутри… Помоги мне восстановить этот пробел, Юнги. Я чувствую его внутри, но то, что поселили в мою голову, кажется таким сумбурным и неправильным. Что он на самом деле здесь искал? Кем он был? Кем был для него ты? Кто ты сам?              Приподнявшись на локте, Юнги посмотрел на Хосока сверху вниз и утер пальцами слезы — крик о помощи скованного где-то глубоко сознания.              — Дживон, как и ты, имея семью, друзей, брата-близнеца, искал понимания. Все люди одиноки, но ищущие неизвестно чего — особенно. Вы не просто отдалились, вы разошлись в противоположные стороны, Хосок. Дживон летал слишком высоко. Попав сюда, он познакомился со мной и с тем, что обитает здесь. Я пытался его прогнать, но получилось так, что мы оба попали в ловушку. Эти твари увидели возможность привязать нас. Когда я был один, то мог сопротивляться, страх и осторожность помогали, но появился Дживон. И тогда я начал беспокоиться о нем больше, чем о себе. А он отвечал тем же. Они превратили нас в якоря друг для друга, используя светлые чувства как стимул, чтобы остаться вместе, здесь, и делать то, что хотели они.              — А хотели они есть, — внезапно понял Хосок, распахнув глаза.              Юнги кивнул.       — Кто те двое, выбрасывающие останки в реку? Члены местных банд? Расправляются друг с другом и скармливают потом...              — Нет здесь никаких банд, Хосок. Твои дела не связаны друг с другом, как бы ты ни хотел этого. Только я и те двое, кого ты видел. Мы местные, — открыл правду Юнги, уже не боясь и не имея на то запрета. — Если сюда кто и забредает, вынюхивает что-то в деревне, поднимает вопрос о заводе... Мы от них просто избавляемся. И живем дальше.       Юнги ждал во взгляде Хосока ненависть, но там увидел лишь интерес. Поняв, что его догадки все это время были в корне неверны, Хосок только разочарованно вздохнул. А ведь все могло быть так просто. Попробуй теперь рассказать о происходящем в отчете.       — Мы родились в этой деревне. Никто там не говорит, что произошло на рыбзаводе, но каждый знает о последствиях и обязанностях. Мы сменяем друг друга. Срок жизни у таких, как я, недолгий. И я втянул в это Дживона. Не специально. Мы столкнулись на заводе. Я его чуть не убил, — вдруг улыбнулся Юнги. — А потом он спас меня, когда в разгаре драки я чуть не свалился к этим мразям в бассейн.              — И вы с Дживоном…              — Обработали раны, напились, проболтали до утра о нелегкой доле. Я рассказывал ему о своей темной части жизни, а он мне — о своей, — Юнги горько усмехнулся. — Я говорил, что скармливаю части человеческих тел гребаным русалкам, а он — что у него лучший в мире старший-младший брат, который работает в полиции, но никак его не поймет, как и родители. Мы были из разных миров, но одинаково одиноки. Угадай, что в итоге делал для меня Дживон?              Сердце сжалось, предчувствуя предательский удар, но в итоге Хосок принял его на удивление смиренно. Юнги кивнул и озвучил:              — Он передавал все сведения из твоего участка. Каждое слово из ваших разговоров, когда ты делился новостями или чем-то с работы, новыми делами, продвижениями и зацепками. Осознаешь теперь, почему вам не удавалось найти пропавших? Все благодаря Дживону.              Юнги видел в глазах Хосока понимание. Мужчина коснулся щеки Юнги и, вздохнув, спросил:              — Вы делали это по собственному желанию?       — Конечно нет. Я не хочу убивать людей. А Дживон не хотел предавать тебя, помогать мне с телами и этими тварями… Все, что он хотел, это выбраться, надеялся, что сумеет спасти и меня, что я смогу уйти с ним. Но это были ложные мысли, которые нам поместили в голову, связав друг с другом, дав стимул продолжать кормить хозяев, лишь бы самим не стать едой. А потом, с каждым новым телом, в нем просыпалась тоска. Ваша с ним связь оказалась крепче, чем наша. Я даже не уверен, были ли между нами какие-то искренние чувства, не навязали ли их эти твари, — Юнги улыбнулся так печально, что всепоглощающая грусть передалась и Хосоку. — Потому что к тебе он желал вернуться сильнее. И ваша связь, в конце концов, помогла ему очнуться. Правда, его попытка все равно закончилась плохо. Дживон сел в машину, сказал, что на время уедет, но вернется за мной. Но вернулся вместо него ты…              — Его машина была припаркована у черты города, а тело найдено в реке.              Юнги кивнул.              — Я предполагаю, что он все же сломался изнутри. Такое сильное сопротивление не дается просто так. Любая мысль против навязанных — и ты либо рыдаешь, либо истекаешь кровью. Скорее всего Дживон вернулся сюда, где был убит, но я этого не видел, а может, видел или даже участвовал, но не помню. Если бы не сопротивлялся, Дживон был бы сейчас на твоем месте. Но в итоге…              — …я понял.              Мужчина вздохнул, отвел взгляд в сторону, не зная, что сказать, как принять пугающую реальность. Но критическое мышление напрочь отсутствовало. Не мог он оценить по достоинству и роль Юнги во всей этой истории. Больше не мог.              Несколько дел о пропавших людях и гибель его брата были раскрыты за пару минут монолога странного парня. И все это сводилось к Юнги и этому месту, к тварям, живущим на рыбзаводе и в реке.              — Теперь ты — мой якорь, — прошептал Хосок.              Юнги кивнул обреченно и, наклонившись, поцеловал его.              — А ты — мой.              Хосок попытался все переварить и уложить в голове на расплывающиеся полочки.              — И все же я не могу не попытаться…       Из носа Хосока потекла кровь. Мужчина тут же нахмурился, утерев ее рукой. Голова заболела так, будто ее зажало в прессе. Хосок поморщился и взял Юнги за руку. У парня же на сопротивление пока не было сил: на этот раз он не осмелился сказать правду, не захотел отбирать надежду, лишь кивнул:              — Да… Можем попытаться.       

      ***

      

      Неделя спустя.

Городской полицейский участок.

                    — Нам стоит прочесать местность северо-восточного побережья?              — Наш следователь пропал в потенциально опасном регионе, а вы до сих пор не перевернули там каждый камень?! — заорал на рядового капитан полиции и начальник Хосока.              Только что была утренняя планерка, где все получили таких звезд, что рассыпались по машинам и укатили за пару минут. Участок гудел, как улей. А все потому, что Чон Хосок перестал выходить на связь, числился пропавшим уже несколько дней, а капитан упрямо не хотел предавать дело огласке.              На уши были подняты все в участке. Ведь если погиб полицейский, то в дело обязательно вмешаются инстанции покрупнее, и тогда пиздец наступит тотальный. Он, конечно, и так уже наступил, но, по крайней мере, не коснулся бюрократии, а это последний оплот. Тогда быстро опустеют кожаные кресла и кабинеты сменятся новым начальственным составом.              — Неужели этот сукин сын был прав, когда заикался о том, что дела связаны с бандами?! — бормотал мужчина, наяривая круги по кабинету и кусая ногти. — Но тогда и серийного убийцы может не быть, а его брата грохнул кто-то другой, — взгляд его метнулся на карту, истыканную разноцветными кнопками, — и тело его как раз было в этой реке, которая… — он замер, хватаясь за ускользающую мысль. — Вот же блятство.              Со злостью и от бессилия грохнув по столу кулаком, мужчина схватил табельное оружие, ключи, куртку и пулей вылетел из участка. Если Чон Хосок жив, то он доставит этого сукина сына назад и обязательно уволит задним числом, не посмотрит ни на выслугу лет, ни на семейную трагедию.              — Кишки выпущу…       

      ***

             От местных жителей толку никакого, не напугал их ни жетон, ни пистолет, ни сурового вида мужик средних лет. Капитан уже закипал, ему осточертело все происходящее и это пропахшее солью и йодом побережье. Но дальше — хуже.              На завод он соваться не рискнул, сперва решил проехать чуть дальше по дороге, осмотреться, и, как оказалось, не зря. Выехал к дамбе, тормознул на мосту, вышел из машины и огляделся. Солнце клонилось к закату, лес молчал, вода журчала и шумела, переваливая через отверстия в дамбе.              «Достаточно большие, чтобы пролез человек», — подумал мужчина.              Взгляд переместился на убогую и обшарпанную лачугу, в окне которой, как ему показалось, кто-то был и наблюдал. Мужчина хотел было крикнуть, но тут распахнулась дверь, и на порог вышел Хосок.              Камень вины и страха упал с плеч капитана, и он сразу как-то расслабился. Тогда его сотрудник подошел ближе.              — Мать твою, Хосок… Ты нас всех здорово напугал, сынок, — с облегчением усмехнулся мужчина, стараясь держать маску дружелюбия. — Что ты делаешь в этой глуши?              Хосок выглядел странно. Бледный, осунувшийся. Штанины заправлены в резиновые сапоги, рукава его худи были закатаны, оголяя предплечья, перепачканные кровью. В одной руке Хосок держал нож.              После того, как начальник задал вопрос, который подразумевался как риторический, но в данной ситуации действительно требовал ответа, Хосок оглядел себя и, пожав плечами, скептически ответил:              — Рыбу чищу. На ужин.              От него действительно попахивало сырой рыбой.              Не ожидая именно такого ответа, мужчина сперва даже растерялся. Он нервно хохотнул, отодвинув воротник от горла.              Из хижины вышел еще один человек. Темноволосый парень скрестил руки на груди и остановился на крыльце, наблюдая.              — А это еще к…              Размахнувшись, Хосок нанес точный и сильный удар, вогнав нож мужчине в висок и отпустил рукоять.              — …кто…              Капитан пошатнулся, словно не поняв, почему его так странно толкнули, почему немеют конечности. Дрожащей рукой он попытался дотянуться до головы, но ничего не вышло. Рука просто отказывалась подниматься, а мир все плыл и плыл.              Хосок обошел его, встав лицом к дамбе, крепко схватился за рукоять, уперся в его живот ногой и толкнул. Нож поддался усилиям и остался в руке хозяина, когда как незваный гость мешком свалился в воду с моста.              И тогда вода забурлила красным.              Не глядя вниз, Хосок пошел обратно в дом.              Подойдя к лачуге, он улыбнулся Юнги.              — Кто это был?              — Бывший начальник. Считай, я только что уволился.              Нервно хохотнув, Юнги подставил губы для короткого поцелуя и пропустил Хосока внутрь.              — Ты в курсе, что чтобы тело исчезло полностью, нужно было его…              — Это и не требуется. Поверь. Если его растерзают, как Дживона, и тело уплывет дальше по реке, то у полиции появится основание считать, что в зоне ниже по течению действительно завелся серийный маньяк. Пока они додумаются пройтись по течению вверх и добраться с расспросами до нас, я придумаю что-нибудь. Так что сейчас нечего бояться.              Хосок подмигнул ему и вернулся к разделке рыбы. Сельдь смотрела на него мертвым глазом, но теперь это нисколько не беспокоило. Ему даже нравилось. Нравилась рыба. Есть в ней что-то завораживающее и отвратительное одновременно. Нравилось ассоциировать себя с ней, осознавать незначительность собственной жизни. Это дарило такую легкость. Это дарило покой.              — Однажды лавочку прикроют. И тогда едой станем мы, — добавил Хосок, соскребая рыбьи внутренности ножом в отдельную миску. — А раз пока нам дают отсрочку, почему бы и не пожить для себя. Без переживаний, без мыслей, без страхов, без надежд на что-то большее. Не это ли настоящая свобода?              — И жили они долго и счастливо, пока их не съели? — усмехнулся Юнги.              Подойдя вплотную к Хосоку, Юнги обнял его по спины и, с чувством прижавшись щекой к лопаткам мужчины, посмотрел в окно на красное солнце, медленно исчезающее за дамбой.              В конце концов, они просто сельдь.              Так есть ли смысл переживать об этом?