Рыба

      — Кем будешь, странник?              Довольно своеобразное, стоит заметить, приветствие. Это первое, что услышал Чонгук из человеческой речи за последние сутки, которые он провел в дороге и блуждал по лесу, постепенно теряя всякую надежду найти свою цель или хотя бы выход.              Эхом реплике послужили тихие смешки и фырканья тех, кто сидел у того самого костра, на свет которого парень, как ночной мотылек, летел, спасаясь от непроглядной черноты. На небольшой полянке разместилось пять человек, и все они с окинули пришельца любопытным взглядом, но почти сразу же вернулись к своим делам. Все, кроме того, кто к нему первым обратился.              — Мое имя Чонгук. Я не местный, заблудился… немного.              Он замялся у границы между поляной и стеной деревьев, не решаясь сделать последний шаг и ступить в круг теплого света.              — Не местный, говоришь? — задумчиво усмехнулся говоривший, вздохнул и покачал головой. — Ну, пусть так…              Эти пятеро парней, казалось, не высказывали к нему ни враждебности, ни страха, некоторые вообще больше в его сторону не смотрели. Сам же Чонгук не мог похвастать таким спокойствием, ведь долгое время до этого он был как на иголках. Что незнакомец явно заметил, медленно улыбнулся и плавно развел руки в стороны, оглядывая небольшую поляну. Чонгук подумал, что он накуренный.              — Стало быть, не странник ты, а душа заблудшая. Ну, так присаживайся, напоим, накормим. Ты — слово, мы — слово, так, глядишь, и разговор затянется. А то стоишь, как неродной… — мужчина хитро прищурился, саркастично уточнив: — Или обратно в лес податься надумал? Не советую ночью среди этих деревьев бродить. Особенно если ты, как говоришь, не местный.              Вновь раздались задорные смешки, будто он сказал что-то действительно забавное.              Чонгук помялся в нерешительности. Но не то чтобы у него был особый выбор. Сняв тяжелый рюкзак с плеч, молодой парень подошел к костру, благодарно кивнул миловидному юноше, освободившему ему место и уселся на поваленное бревно, почувствовав лицом приятный жар пламени. Он так устал, что готов был расплакаться.              — Спасибо… за гостеприимство.              Говоривший незнакомец дружелюбно кивнул и медленно передал ему металлическую кружку с дымящимся варевом, поддерживая ее двумя руками. Чонгук недоверчиво покосился на жидкость. Незнакомец понимающе улыбнулся.              — Не бойся, Чонгук, который заблудился, — хохотнул он, — это травы, ромашка да шалфей. Ничего такого. Но, если хочешь, можем и кой-чем повеселее угостить.              — Не стоит, благодарю, — парень коротко усмехнулся, но кружку принял, а тот милый юноша, что сидел рядом или изредка маячил у костра, вдруг молча подтолкнул к нему глиняную миску со вкусно пахнущим рагу и тепло улыбнулся. Во рту тут же принялась скапливаться слюна, и Чонгук подумал, что, даже если его отравят, не велика беда. Очень хотелось есть.              Человек, что говорил за всех, на вид был немногим старше двадцатилетнего Чонгука, он сидел в позе лотоса прямо на сухой траве, как, впрочем, и остальные, не чувствуя холода осенней ночи, и смотрел в огонь, давая новоприбывшему спокойно поесть и освоиться. Одет он был в теплое пончо, потертые штаны да черные ботинки. Его друзья выглядели, в целом, так же, из общей картины не выделяясь. Только юноша у костра был в одной рубахе, ему явно было жарко, а те, что подальше, на плечи накинули подбитые мехом дубленки: осенняя ночь, как-никак. Впрочем, Чонгук по помятости сильно не отличался от здешних. Все они выглядели так, будто вели кочевую жизнь, или просто куда-то шли, оставив приличную одежду дома, как и сам Чонгук.              Только вот проблема в том, что он не знал, куда именно все это время шел. И даже не мог с уверенность сказать, относится ли это к настоящему моменту или ко всей его относительно недолгой жизни в целом.              — Веришь ли ты в прошлые жизни? — внезапно спросил тот парень, явный лидер группы.              Чонгук едва не подавился, так резко его выдернули из собственных невеселых мыслей. Проглотив встрявший в горле кусок, он неуверенно ответил:              — Я… Не знаю… Нет, наверное.              Юноша, сидящий на земле по левую руку от Чонгука, внезапно засмеялся и заголосил:              — А если не верить в прошлую жизнь, где же искать смысл настоящей?              Но главарь так зыркнул на пацана недобро, что тот вмиг смолк и в землю уставился. А сам он Чонгуку показался до боли знакомым. Чернявый, красивый, тоже его возраста примерно. Улыбка особенно запомнилась, несмотря на то, что так скоро погасла.              Обдумав это, Чонгук более внимательно пригляделся ко всем пятерым, ведомый странным чувством, каким-то знакомым… Вообще все происходящее напоминало плохо срежиссированную постановку, нелепую и абсурдную, но что-то словно не давало сосредоточиться и воспринять момент всерьез. Все четверо по-своему красивых и таинственных незнакомцев молчали, пока главный к ним не обращался напрямую.              — А как… Как вас зовут? — осмелился спросить Чонгук.              Лидер улыбнулся как-то натянуто, словно Чонгук спросил глупость, ответ на которую известен каждому. Другие парни на секунду замерли, будто только сейчас прислушались к разговору.              — У нашего клана нет имен. Это все, что мы можем сказать.              — Клана? — удивился Чонгук.              — Группы. Общины. Семьи. Называй, как удобно. Суть останется той же.              — А чем вы занимаетесь?              Выдержав настолько долгую паузу, что Чонгук почти успел доесть свой вкуснейший ужин, парень в пончо нехотя сказал, будто сделал величайшее одолжение:              — Ждем.              — Но чего?              Лукаво улыбнувшись, парень пожал плечами:              — Уже кажется, что одного лишь чуда.              Скептически посмотрев на него, Чонгук понял, что ничего не понял, но все не мог перестать спрашивать единственного человека, который тут вообще говорит с ним:              — Ну, вы… идете куда-то?              — Мы живем здесь. Неподалеку, — пробормотал будто сам себе человек, стоящий за плечом главного, на Чонгука он не смотрел и, что удивительно, в отличие от младших, замечания за реплику не получил.              По воцарившейся тишине Чонгук понял, что ему больше ничего не расскажут, и, проявляя дипломатичность, решил и не спрашивать, чувствуя легкую вину за упорный допрос. Несмотря на все странности, Чонгук не ощущал страха и недоверия по отношению к ним, как раз наоборот, эти люди, хоть и были явлением довольно неординарным, но учитывая последние пару недель, которые оказались для него сущим кошмаром, все равно располагали к себе. После пережитого, Чонгуку было уже ничего не важно. Вся нервозность прошла, стоило сесть у костра, поставив жизнь на паузу.              Главный прищурился, глядя на него.              — Поведай нам, Чонгук, как же ты заплутал?              Вздохнув и отложив уже пустую миску, парень принялся щипать кусок хлеба, отправляя кусочки в рот, задумываясь. Все выжидающе поглядывали на него, но каждый раз отворачивались, стоило их взглядам пересечься.              Исключая лидера, не отворачивался лишь Искрящий, как прозвал в мыслях Чонгук парня слева, глядел особенно настырно, почти с обожанием. Он будто был младшим здесь, не считая самого Чонгука. За Искрящим сидел парень старше, вырезающий из деревяшки какую-то фигурку, но пока ее очертания Чонгуку ничего не напоминали. Этого он прозвал Творящим. Любезного юношу, подавшему ему жаркое, — Хранящим, потому что он поддерживал огонь и готовил. Был рядом с Говорившим — их явным лидером — еще один его возраста, часто вставал и бродил по периметру, казалось бы, без цели, но что-то в темноте чащи заметно интересовало его. Это был Смотрящий. Так Чонгук дал им временные имена, проведя аналогию с гномами из сказки, и мысленно усмехнувшись глупости идеи. Но такие прозвища как-то быстро прижились.              — Я и сам не знаю, как так вышло.              — Тебе стоит помнить одно, Чонгук. Ты все знаешь, просто пока не думал об этом. Но, пожалуйста, продолжай.              Говоривший одарил его своей понимающей, снисходительной улыбкой, будто разговаривал с детсадовцем, но проявлял терпение, умудренное опытом. Чонгука это начало немного раздражать. Прочистив горло, парень окинул всех взглядом и смиренно продолжил:              — Все началось две с лишним недели назад. Мне приснился сон.              При этих словах все вновь замерли, даже Смотрящий перестал маячить на горизонте и прислушался к его словам.              — Сон о странном месте, будто бы знакомом мне. Месте, которое я любил, где я, тем не менее, чувствовал счастье, пока не… Пока не…              Поежившись и зажмурившись, как от внезапной боли, Чонгук потер виски.              — Пока не… что? — подтолкнул его Говоривший.              Тем временем Хранящий молча прикоснулся к плечу Чонгука. Парень вздрогнул и посмотрел на красивого юношу, протягивающего ему новую кружку с горячим напитком.              — Спасибо.              Отпив отвар, Чонгук готов был продолжать.              — В общем… Все, что я помню особенно четко — это боль… Моя боль и… чья-то еще. Но если моя боль ощущается как рана, как… смерть… То та, чужая боль, будто бы… иная. Разрушительная. Она как крик в моей голове, крик гнева… Я просыпался среди ночи и уже не мог заснуть… Все эти дни меня мучил один и тот же кошмар, одна и та же боль, разделенная надвое, пока однажды я не увидел то место более четко. Нет, не увидел… Ощутил. К тому моменту это уже было сродни помешательству. Меня чуть в дурку не засунули. На работе дали отгул, я обращался к врачам, но ничего, здоров.              — О, в этом не сомневайся, — мягко прокомментировал Говоривший.              — Да… — чуть нахмурившись произнес Чонгук. Он только сейчас заметил, что, пока говорил, сильно, будто от страха, сжимал ладонь Хранящего, но тот и бровью не повел, только смотрел как-то жалобно, ласково, словно сочувствуя.              Чонгук чуть ослабил хватку.              — Прости.              Уголки губ Хранящего дернулись вверх, и он покачал головой, шепнув:              — Все в порядке.              Теперь и ему достался грозный взгляд Говорившего.              — Ну, а как ты оказался здесь? — обернулся он к Чонгуку вновь.              — Просто… Шел. Ехал. Летел на самолете. Я… Погодите, а как я вообще понимаю, ваш язык? Я же не знаю… — в мозгу парня будто прояснилось на мгновение, но этот светлый участок вновь зарос серыми тучами, стоило только Говорившему посмотреть в его глаза.              — Об этом тебе пока тоже не стоит беспокоиться. Продолжай говорить, глядишь, все встанет на круги своя.              И Чонгук послушался.              — Я просто шел за каким-то чувством, знанием. Я ожидал что-то найти здесь, где-то совсем рядом, но…              — Но? Разве твой путь не увенчался успехом?              По кругу вновь прошлась рябь радостных, даже взволнованных смешков.              — Но я… ну, да, я наткнулся на вас, но…              — Как знать, может, нас ты и искал?              Внезапно Говоривший достал из-под пончо самокрутку или что-то похожее, ловко подкурил от костра, сделал одну затяжку и передал курево нагнувшемуся к нему Смотрящему. Тот повторил ритуал и поднес помятую палочку прямо к губам Хранящего, который все еще держал руку Чонгука. Затем пришел черед Искрящего, тот закашлялся и заискрился улыбкой, затем принял эстафету Творящий, нахмурившись, сунул самокрутку в зубы, да так и оставил себе, изредка выпуская изо рта сизый дым. Вокруг его ног уже валялась куча древесных стружек, а фигурка так ни во что конкретное и не превратилась. Чонгуку покурить никто и не предлагал, он не принял на свой счет.              — В любом случае, — нарушил тишину Говоривший, — Спасибо за столь лаконичный рассказ. Мы, видишь ли, любые истории любим. И свои можем рассказать. Ночь длинная. Ты же не против?              Чонгук мотнул головой, вызвав одобрение присутствующих. Даже хмурый Творящий глянул на него и весомо кивнул.              — Тогда мы расскажем тебе легенду местной заводи. Я не зря спрашивал о прошлых жизнях. Ведь эта тема и вела к нашему рассказу. Как, собственно, и твоя история. Ты пришел сюда, чтобы что-то найти, или кого-то. Значит, гоняешься за прошлым.              — Я хочу найти место из снов. И все.              Говоривший хрипло рассмеялся, но остальные почему-то выглядели опечаленными.              — Видишь ли, не всегда все происходит так, как угодно нам. То, что ты хочешь, и то, что тебе нужно, это могут быть совершенно разные вещи, а может, это две стороны одной медали, — Говоривший окинул Чонгука внимательный взглядом, — Да… Скорее всего так и есть.              — Что же я тогда здесь делаю?              — Слушаешь. Узнаешь. Быть может, даже вспоминаешь. Я не знаю, — он безмятежно пожал плечами.              — Ладно, — решился Чонгук, подумав, что хуже не будет, ночь действительно длинная, а от кошмара он все равно не уснет, — расскажи мне легенду заводи.              Лукавая улыбка вновь поселилась на губах Говорившего, с периметра отошел Смотрящий, присев рядом с лидером, Хранящий подкормил пламя дровами, а Искрящий удобно уместил голову на коленях Чонгука, который, вопреки всему, улыбнулся и принялся перебирать пряди черных волос.              — Было это очень давно. Легенды обычно не изобилуют подробностями дат и имен. Стоит помнить лишь то, что тогда люди были впечатлительны, импульсивны, они совсем иначе относились к жизни, смерти, любви…              — Хочешь сказать, все было еще хуже, чем сейчас?              — Ну… В какой-то мере. Все было просто… Иначе. Никто из ныне живущих не в силах в полном объеме понять устои прошлого.              — Прошлого? Разве речь не о местной байке?              Говоривший недовольно нахмурился, поджав губы. Чонгук пожалел, что открыл рот.              — Да. Это легенда. Но Легенды, как и сказки, как и мифы, на чем-то основываются.              — Извини. Я слушаю…              — Так вот, давным-давно здесь была деревня. Довольно процветающая для того времени. Селяне работали на полях, за выращенное получали хорошие деньги. Жили не впроголодь. Поддерживали друг друга, чтили обычаи, обряды, традиции. Так было до тех пор, пока один юноша не навлек на них беду. Вернее сказать, его обвинили во всем… Тем самым, они ошиблись, и ошибку эту им не простили.              И полился рассказ…             

***

             Земли эти в далекие времена считались такими глухими, что упорствующие распространители христианской веры сюда так и не добрались. А со временем уже и некуда было добираться, так как никто больше здесь и не жил, но обо всем по порядку.              Деревня здесь была большая, а народ жил будто в сказке: еды хватало, работа строилась, ребятишки здоровые и крепкие, смех со всех сторон и радость. За лес, пушнину и хлеб деревня получала достаточно золота, а местные правители закрывали глаза на все, что здесь творилось: на обряды, на пропажи путников, на жертвоприношения животных… Ведь, как обычно бывает, такое изобилие просто так не случается. Деревню эту духи стерегли, во всем помогали, а местные им платили. Так и жили с природой душа в душу. Да вот только не вечно это длилось.              Начали люди забывать и духам поклоняться играючи, а кровь зверушкам пускать уже жалели. Так однажды духи о себе напомнили.              Ехал верхом одним днем мужик с торгов, перед собой сынишку шестилетнего усадил. Ехали довольные, возвращались домой с золотом, в седельной сумке спрятанном, и гостинцами. Не спешили, наслаждались летним теплом. Конь шел мерно, пыхтел, да мух хвостом отгонял.              Въехали в родной лес, а там по дороге протоптанной до деревни рукой подать. Да не повезло.              — Пр-р! — натянул поводья мужчина, конь остановился перед огромным поваленным деревом, а дальше еще срубы валялись, как назло, дорогу перекрыв. — Вот я этим лесорубам проклятым!.. Ты глянь, сына, что наворотили!              Мальчик угрюмо посмотрел на заваленную дорогу.              — Если это кто из деревни, получат оплеуху от меня! Срубить — срубили, а убрать? — мужчина сокрушенно вздохнул и направил коня в сторону от дороги, прямо в лес. — Ну, что, Чонгук, как думаешь, сможем через чащу срезать и вброд? Конь охладится, да и виды живописней?              — Да, поехали! — радостно ответил мальчик, который с рождения любил лес всем сердцем.              Все жители знали лес как пять пальцев, а потому не боялись ходить и через самые густые его части.                     «Погоди… почему мальчика зовут так же, как меня?»              «А ты не хочешь, чтобы главного героя нашей легенды звали твоим именем?» — усмехнулся Говоривший.              «Да, если честно, не особо…» — с сомнением в голосе протянул Чонгук, но отвлекся на Искрящего, который уже мирно сопел на его коленях.              «И тем не менее, можешь мне не верить, но звали его именно так…»                     Ехали недолго и вскоре показалась река. Вернее сказать, мужчина ожидал увидеть реку, которую в этом месте, как он знал наверняка, можно было бы перейти вброд. Однако взору их предстала заводь, темная стоячая вода, укрытая покрывалом ряски и кувшинок, по берегам расползлись густые заросли тростника, камыша, рогоза и осоки.              — Во дела… Когда это успело все так зарасти… такая вода раньше прозрачная и шумная была, — Мужчина выглядел потрясенно, — Неужто русло пересохло… Быть не может.              — Папа, а вдруг это бобры плотину построили большую?              Вздохнув, он погладил сына по голове, и сказал, пришпорив коня:              — Завтра и проверим. А пока давай-ка перейдем заводь. Глубины здесь вряд ли прибавилось.              Чонгук задорно улыбнулся, мальчику навилась покрытая сетью маленьких листиков вода, и он очень хотел сорвать желтую кувшинку, чтобы подарить ее маме. Он чувствовал себя в абсолютной безопасности в любимом лесу с отцом.              Конь спокойно вошел в воду, подняв волну. Шел хорошо, по грудь, не увязал, будто под копытами была твердая земля, а не илистое дно. Чонгук рассматривал заводь, она так заросла, что не видно было, куда она продолжается и откуда идет. Незнающий человек мог бы сказать, что это продолговатый лесной пруд. В кустах квакали лягушки, в густых ветвях высоких деревьев, скрывавших заводь в прохладной тени, шелестели птицы. Страха не было: все щебетало, шумело, одним словом, жило. Босые ступни Чонгука щекотала ряска. Кажется, конь уже начал путаться, потому как был слышен отчетливый звук рвущихся под ним стеблей и водорослей, а позади оставалась расчищенная колея воды. Мальчик сочувственно смотрел в темную воду, где гибли растения. Он так и не сумел дотянуться до желтых цветов.              Когда они прошли большую часть заводи, Чонгук наклонился, держась за гриву, и коснулся воды, но тут же одернул руку и выпрямился, неотрывно глядя вниз широко распахнутыми глазами. Мужчина заметил странное поведение сына, который выглядел так, будто вот-вот заплачет, а маленькое сердечко билось как сумасшедшее.              — Что такое, сынок? — спросил мужчина.              И тут конь резко дернулся, будто споткнулся, но быстро выровнялся. Однако лошадь потеряла свое спокойствие. Мужчина занервничал, когда как Чонгук сидел, будто окаменевший. Обезумевший конь ржал и дергался, но не мог ни сдвинуться с места, ни сбросить с себя людей.              — Да что за скотина такая упертая! — разъяренно дергал поводья мужчина, но почти сразу почуял неладное.              — П-папочка…              Обернувшись, он увидел, куда тычет пальцем сын, и обмер, чувствуя, как медленно умирают в нем нервные клетки. Отца, так же, как и сына, сковал леденящий страх, а конь все продолжал извиваться. Только сейчас стало ясно, почему.              Из темной воды, прямо рядом с погруженным в заводь коленом мужчины, на них смотрело бледно-серое лицо с широко распахнутыми глазами. Сперва казалось — утопленник, но затем оно моргнуло. И, поняв, что наконец-то его заметили, всплыло на поверхность.              Этот сумасшедший взгляд черных, как вода в заводи, глаз выворачивал внутренности. Сковывающий страх сменился страхом за сына, и мужчина прижал Чонгука к груди, закрыв его лицо ладонью. Существо окинуло ребенка взглядом лишь на секунду, а затем подняло из-под воды голову. Это выглядело как юноша с большими глазами, гладкой кожей, пусть и нездорового оттенка, зеленовато-черными длинными волосами, в которых чего только не было со дна этой заводи: песок, водоросли, те же опротивевшие кувшинки.              То, что нечто столь жуткое было настолько близко, лишало взрослого человека самообладания, и он почти что проскулил:              — Ч… ч-что ты т-такое…              Существо растянуло красивый рот в улыбке, а мужчина побледнел, увидев острые зубы.              Раздался хриплый, булькающий голос, а из рта существа потекла вода и тина. Оно говорило, кашляя и захлебываясь:              — Я тот, кого вы забыли. Я тот, кто оберегал вас столетия. Я тот, кто хочет платы.              Длинные руки, которые могли бы зваться по-настоящему прекрасными, не будь его обладатель столь пугающим, поползли по колену мужчины и по груди коня, который взвился пуще прежнего.              — Отдай коня.              Мужчина попятился, нервно сглотнув.              — Отда-ай, — протянуло оно настойчивей. — Это будет первая плата. За то, чтобы домой дойти живым.              — Зачем… отпусти…              — Отдай! — истерично взвизгнуло оно, и мужчина вздрогнул. — ОТДАЙ! ОТДАЙ, НЕ ТО САМОГО ТЕБЯ РАЗДЕРУ!              — Отпусти… отпусти… — только и бормотал ополоумевший от страха мужчина. — Не тронь… Сгинь!              Существо гневно затараторило, приближаясь к его лицу:              — За заводью моей болота, топи, тоже мои. Не пройдешь. И коня оставишь с ногами переломанными, и сам сгинешь, и ребеночка погубишь по глупости, по жадности. Отдай мне коня! Это первая плата будет! А потом будете дальше платить, извиняться! Раскаиваться! А иначе раскаиваться некому будет! Я как русло перекрыл, так и деревню вашу со свету сживу. Забыли вы, под чьим покровительством живете?! Забыли, по чьему велению счастливы?! Я напомню. Ты первый будешь или конь твой, решайся.              Не получив ответа, существо мучительно медленно вонзило когти, проткнув кожу человека и шкуру животного. Запахло горячей кровью. Мужчина отпустил сына и схватился за бледную и, как оказалось, ледяную руку, попытавшись оторвать от себя тонкие пальцы, но сделал лишь хуже. Существо впилось в своих жертв, как пиявка. Чонгук открыл глаза, но существо упорно не смотрело на него, что дало возможность мальчику присмотреться внимательней и понять, что это неведомое нечто действительно… прекрасно.              Прислонившись ухом к груди отца, сердце которого вот-вот готово было не выдержать всего этого страха, Чонгук будто бы зачарованный протянул ручонку к волосам чудища, за острым ухом которого застряла желтая кувшинка. И ему было позволено дотронуться, но существо все равно дернулось, скосив на мальчонку черные глаза.              — Что, маленький? — хрипло обратилось оно к нему.              — Красивый… — смущаясь, пробормотал Чонгук.              Гневная гримаса, с которой существо взирало на его отца испарилась, улыбка стала мягче, скрылись зубы. Оно подплыло вплотную к боку раненого коня, вглядываясь в человеческое дитя.              — Стало быть, не боишься… Интересно, — оно по-птичьи склонило голову и мокрые пряди легли на лицо.              Чонгуку показалось это забавным, и он звонко хохотнул, заставив существо снова вздрогнуть.              — Цветочек красивый? — длинные пальцы извлекли из-за уха кувшинку и протянули мальчику так, чтобы не задеть его когтями и не дотронуться даже.              Чонгук благодарно принял долгожданную кувшинку, но покачал головой:              — Нет, я про тебя.              Существо смотрело на него, не моргая, как рыба, пойманная рыболовом в сети и умирающая теперь на дне сухого ведра.              — Какой ты странный малыш…              — Не тронь его! — взвился мужчина, стискивая сына до боли. — Только не Чонгук! Забирай, забирай коня, чертовое отродье! Дай нам вернуться домой!              На мужчину существо уже не смотрело, словно задумавшись, оно не сводило глаз с мальчика. Пытаясь выпутаться от причиняющих боль рук отца, Чонгук подумал, что теперь существо выглядит грустным. Ему хотелось что-то сказать, но не дали.              — Идите.              Мужчина тут же соскочил с коня, подхватил на руки сына и погрузился по грудь в воду, но идти ему ничего не мешало, только страх подгонял в спину. А Чонгук все смотрел через плечо отца на то прекрасное создание и бережно сжимал подаренную кувшинку.              Владыка заводи внезапно усмехнулся, раззявил пасть и впился острыми зубами в шею забившемуся от боли коню. Кровь из артерии хлынула, заливая белое лицо и черные глаза, а оно все вгрызалось и вгрызалось, пока кувшинки тоже окрашивались в красный. Тело коня опоясывал длинный чешуйчатый хвост хищника, раздался хруст ребер животного, настолько сильно оно сжимало. Бедный конь провалился в воду и вскоре совсем затих. Дальше Чонгук ничего не видел.              Они действительно вышли к болотам, но пробежали по ним, будто по чистому полю, и наконец-то оказались дома, на солнце, будто выбрались из тьмы. Упали на траву, мокрые и уставшие. Соседи тут же подхватили под руки хромавшего отца, прибежала мать, взяла на руки сына. Поднялся переполох.              Все, что Чонгук запомнил из того дня, кроме произошедшего в заводи, — это то, как сбивчиво объяснялся на собрании отец, как кричал, словно сумасшедший, о духах, о забытых, об ошибках. И ему, естественно, никто не поверил, сославшись на испуг. Пропажу коня тоже легко объяснили. Всему виной топи. А мальчишку шестилетнего и спрашивать ни о чем не стали, только к Знахарке отвели, на всякий случай. Да этим жизнь ему загубили, потому что старая, посмотрев в глаза мальчонке, вещь дельную ляпнула, да людям простым разъяснить не удосужилась.              Сказала: «С силой сторонней спутается малец, с самой Тьмой. Прокаженный будто, помешанный, до природы, до воды, до людей своих. Яркий. В его власти деревню спасти, но и погубить ее тоже». Каждый по-своему понял…              Через месяц отец Чонгука свихнулся окончательно, наперекор мнению деревни, перерезал пять коров, пока его не связали, ну а на следующий день… пропал он, в общем. Сбежал со стыда, говорят. Но Чонгук, утешая по мере сил мать, не верил словам взрослых.              Тем же вечером он поймал жирную крысу в амбаре и убил ее. Плакал долго, но как кинул трупик в ту самую заводь, успокоился. Мальчик никого там не встретил, посидел немного на берегу, да пошел домой, чтобы мама не волновалась.              С тех пор каждый раз, в день пропажи своего отца, Чонгук приносил к заводи зверушек. Сперва небольших, с которыми мог справиться, а лет с двенадцати, как начал на охоту ходить, так зайцев, лис притаскивал. В шестнадцать лет притащил волка. В семнадцать — кабана. Никто не знал о том, что он делает, но, помня лишь часть слов давно почившей Знахарки, мальчика сторонились, а сверстники считали его странным за молчаливость и то, что общался Чонгук только с девочками, да и, как говорили, слишком он хорошенький для парня. Хотя и по хозяйству матери помогал, как мог, на охоту ходил. Все равно не мог он угодить людям в деревне. Чуть ли не шарахались от него, при каждом случае отца припоминая сумасшедшего.              Любила Чонгука, кроме матери, одна девчонка, Наран звали, красавица была, да вот только трусливая и гордая. Все вокруг него вертелась, на зависть другим юношам и непонимание соседей. А Чонгуку словно плевать на нее было, это всех злило еще больше.              Закончив работу, он часто ходил на заводь, и ничего милее прохладной тени и поросшего камышами берега ему не было. Чонгук сколотил там небольшой деревянный настил, чтобы можно было сидеть на краю, погрузив ноги в воду, да табличку на дерево повесил, мол, не купаться. Да и мало желающих было, даже он сам в воду лезть не рисковал, чтобы кувшинки не тревожить, а наросло их тьма. Весь водоем был зелено-желтый. А запах там стоял дурманящий, свежий, сладкий. Чонгук любил отдыхать там после тяжелого дня. И каждый раз он вспоминал тот момент, ту кувшинку…              — Сон ли это…              Парень поболтал ногами в прохладной воде, между стопами промелькнули серебристые спины мальков. Улыбнувшись, Чонгук мечтательно вздохнул.              Внезапно за спиной раздался треск и, отмахиваясь от кустов, цепляющих юбку, и паутины, облепившей лицо, на берег практически вывалилась Наран. Ее черная коса размоталась, сама она раскраснелась, словно путь дался ей безумно тяжело. Что странно, Чонгук всегда беспрепятственно двигался по лесу.              Он не сдержал усмешки.              — Чего смеешься?! Опять в своем болоте сидишь, — девушка недовольно огляделась и поежилась. — Не люблю я это место, гнетущее какое-то.              Недоверчиво отвернувшись от нее, Чонгук вновь оглядел любимую заводь, силясь увидеть ее глазами Наран, но не смог. Перед ним было все то же прекрасное место, очаровательное в своем спокойствии.              — Ну, так не ходила бы сюда.              Парень поднялся, отряхнулся и, как есть босой, пошлепал к подруге, протягивая ей руку. Девушка охотно ухватилась за нее и пошла следом. До деревни она щебетала обо всем подряд, Чонгук особо и не слушал. Стоило выйти из леса, как парень отпустил ее руку. Наран разочарованно вздохнула.              — Что? Я не хочу, чтобы твои поклонники меня растерзали, — ободряюще улыбнулся Чонгук.              — Я же не виновата в этом…              — Знаю… Идем.              Наран побежала за ним чуть ли не вприпрыжку, ходил Чонгук легко и быстро, будто бежал на своих длинных ногах. Он вырос по-настоящему красивым юношей, только вот многие отказывались это признавать.              — Сплетешь с нами венки?              «С нами» означало: с Наран и еще вереницей девиц, которые готовились к летнему празднику Солнцестояния. Парень вздохнул. Венки эти нужны были для того, чтобы дарить предмету воздыхания. А если взаимностью тебе не ответят, то бросать венок в реку и надеяться, что чистая вода и течение не прибьют его к берегу и не потопят. Так ты могла бы рассчитывать на удачу в следующем году. В основном, таким только девочки занимались.              — Ну а что, ты ведь совершеннолетний уже как неделю! — заметив его выражение лица, закапризничала Наран. — Ну, пожалуйста, ради меня!              Зная, что она не отстанет, а потом будет злиться и дуться с месяц, а может, и мелкую пакость какую-нибудь устроит, отплатив за игнорирование, Чонгук сокрушенно вздохнул.              — Ладно. Веди. Но мне все равно некому венки дарить.              Наран замерла, покусывая губы, но быстро взяла себя в руки, приободрившись, и потащила Чонгука на луг за домами.              Усадили его между девицами, одну из которых Наран довольно грубо подвинула, усаживаясь рядом с Чонгуком. Плести он умел, приходилось и корзины, и рыбацкие сети чинить, да и одежду зашивать. Что угодно, лишь бы не напрягать маму. Но парни и над этим посмеиваться могли.              В этот раз Чонгук надеялся затеряться в стайке щебечущих девиц, но судьба ему не благоволила: компания парней, заприметив девушек, приближалась пообщаться. Но тут их предводитель, увидев Чонгука, ощетинился.              — Эй, прокаженный! Что это ты тут въешься?! Никак работы не нашлось?              — А сам что? Руки, гляжу, свободные, так языком решил поработать зазря? — зыркнул на него снизу-вверх Чонгук и тут же получил болезненный пинок по ребрам.              Девушки взвизгнули и всполошились, как потревоженный улей. Все закончилось не так плохо, как могло, Наран и ее подружки отвлекли парней, пока Чонгук, уже чисто из принципа, доплетал свой венок, после чего водрузил его на голову и поплелся прочь.              К вечеру разожгли огромный костер, все веселились, пили, смеялись. Столы ломились от разнообразных яств. Чонгук как раз глотнул терпкого травяного напитка, как на скамью рядом плюхнулась разгоряченная Наран с венком на голове. Она улыбнулась другу заразительно, нахлобучила ему на голову его же подсохший за пару часов венок из полевой травы и взяла за руку.              — Потанцуй со мной!              То ли хмель ударил в голову, то ли парню стало настолько все равно, что он кивнул. Наран восторженно засмеялась и потащила его к костру, где пара заплясала в вихре разноцветных венков и юбок.              Чонгук засмеялся почувствовав, как кружится его голова. Ему было хорошо, все заботы отошли на второй план. Глядя на Наран, он даже подумал, что мог бы подарить ей венок, жениться, завести детей, в общем, быть обычным, а не прокаженным. Но… легкий порыв прохладного ветра отвел от него жар пламени и принес с собой сладковатый запах заводи. Нет, он не сделал бы Наран счастливой женщиной. Он не мог быть мужчиной, достойным ее. И почему-то был даже уверен в том, что не мог бы дать ей детей.              Хватка на ее талии ослабла, Чонгук поник.              — Что-то мне нехорошо…              Наран взволнованно остановилась.              — Давай отойдем.              Они удалились от общего веселья и так, в тишине, дошли почти до самого леса, за которым вот-вот спряталось бы закатное солнце, погрузив праздник в таинственную темноту.              Девушка остановилась напротив и, немного помявшись, сняла с головы венок и протянула Чонгуку, отчаянно краснея.              — Я люблю тебя…              Он знал, что сегодня может произойти нечто подобное и даже был готов, как бы ужасно это ни звучало. Сомнения все еще терзали его мысли, но вот руки бы не поднялись принять венок, как бы он ни разрывался между здравым смыслом и правдой. Чонгук с собой всегда был честен.              — Спасибо, Наран… Но, боюсь, ты и так знаешь мой ответ.              Девушка молча прижала свой венок к груди, кивнула и заплакала тихонько.              — Прости. Не стоит тебе с прокаженным якшаться, — мягко улыбнулся Чонгук, погладив ее по плечу, — засмеют ведь… Ты возвращайся на праздник…              И он ушел, ни разу не обернувшись. Он знал, что заводь поглотит все его печали.              А заводь встретила юношу приветливой тишиной. Сквозь кроны пробивались закатные лучи, перепрыгивая с кувшинки на кувшинку, желтые цветы окрашивались золотом. Чонгук улыбнулся и вдохнул полной грудью.              Пройдя по скрипучим мосткам, объявившим о его присутствии, Чонгук уселся на край и свесил ноги вниз.              — Как же хорошо здесь.              Ветерок колыхал заросли, набухшие стебли рогоза глухо постукивали друг о друга, шелестела осока, квакали привычные лягушки. Чонгук опустил взгляд на венок. Он сорвал пару ближайших кувшинок и вплел их.              — Вот так… Красиво.              Парень опустил венок на воду у своих ног и горько усмехнулся. Стоячая вода никуда бы не унесла его, не потонул — и на том спасибо.              — Для жертвоприношения еще рано, так что вот… Хотя бы так. Единственное, где я мог бы оставить свой венок… — Чонгук вздохнул, поболтав ногами, но венок не сдвинулся с места, — Я плохой человек, да? Может, это все правда, что про меня говорят в деревне…              Увидев чужое лицо в воде, рядом со своим отражением, Чонгук шарахнулся, вскрикнув. Хотел было вскочить на ноги, но его удержали за ступни холодные цепкие пальцы. Парень по инерции упал на доски и ударился затылком.              — Ай!..              Открыв глаза, он приподнялся на локтях. Посмотрел в сторону ног, пытаясь сосредоточиться, и разглядел до боли знакомое существо, лицо из своих снов. Бледное, но не зеленое, как в первый раз, а будто бы фарфоровое, оно черными блестящими глазами спокойно смотрело на него. И заговорило, только в этот раз из рта не полезла ни тина, ни песок со дна, полился лишь мягкий голос:              — Ты вырос красивым, — существо засмеялось тепло, сощурило глаза, ладони медленно переместились со стоп на колени Чонгука, — такой красоты я от людей не ожидал. Не иначе у тебя в покровителях какой-то сильный дух.              От его лукавой улыбки хотелось улыбаться самому. Чонгук сел, смело придвинувшись, и только теперь заметил на голове духа свой венок. Парень покраснел.              — З… Здравствуй, — пролепетал он и тут же прочистил горло, чтобы нормально говорить. — Извини… я не ожидал… точнее, наоборот, так ожидал встретить тебя! И так боялся, что путаю реальность и фантазии.              — Я знаю, — промурлыкал прекрасный дух заводи. — Я присматривал за тобой. Спасибо за твою веру и почтение. Посмотри только, каким я вновь стал, благодаря тебе.              Дух отплыл немного и покружился, будто красуясь. А Чонгук действительно не мог оторвать глаз. Он выглядел как стройный молодой мужчина с длинными гладкими волосами, его нижнюю половину тела покрывала серебристо-изумрудная чешуя. Дух бросал на него игривые взгляды, ожидая одобрения, и растягивал красивые губы в неповторимой улыбке.              — Ты еще более прекрасен, чем был в тот день.              — Так ты помнишь? — дух слегка замялся, но вернулся на место, вновь уместив свои холодные руки на голых коленях юноши. — Все помнишь?              Чонгук нехотя кивнул, поняв, что дух имеет в виду кровавую жертву и гибель его отца.              — Но все в порядке, правда… Иначе я не приходил бы сюда.              — Ты должен был приходить, если бы хотел, чтобы твоя деревня уцелела, — нахмурился дух, настроение которого менялось скачками. — Но почему один, как смели не явиться ко мне на поклон остальные?! Одной твоей преданности становится мало.              Его когти чуть царапнули кожу, но Чонгук даже не обратил на это внимание, он все еще был опьянен радостью от этой встречи. Тот, кому он так долго поклонялся, явился и говорит с ним. Это ли не чудо?              — Они мне не поверят. Меня считают изгоем, — Чонгук пожал плечами.              Дух долго смотрел на него со смешанными эмоциями на лице. Чонгук видел там и злость, но не по отношению к нему, и непонимание, и беспокойство. Взгляд снова и снова возвращался к венку с кувшинками.              — Этот… венок, — юноша вновь покраснел.              А дух, наоборот, оживился, положил подбородок на свои руки и посмотрел Чонгуку в глаза. Щеки парня заалели, а сердце в груди глухо забилось.              — Хочешь сказать, что ты любишь меня?              — Возможно ли это?..              Беззаботно пожав плечами, дух ответил:              — В этом мире все возможно. Но, увы, духи не наделены способностью чувствовать, мы остаемся справедливыми судьями и хранителями только благодаря отсутствию чувств и привязанностей. Так что я не могу ответить тебе взаимностью, если ты решил подарить мне свой венок.              — В любом случае… я подарил его этой заводи, — Чонгук поднял голову и окинул мечтательным взглядом местность.              — В каком-то смысле, заводь — это я. Как и болота, как и все эти места.              — Что же… тогда ты прав. В каком-то смысле я люблю и тебя, — Чонгук засмеялся.              Дух смотрел на него восхищенно.              — Прекрасный юноша, способный разглядеть красоту… Если людской род сумел породить такое чудо, то и я способен проявить великодушие. Но при условии.              — Каком же?              — Ты возьмешь за этих людей, за всю деревню, за каждого жителя ответственность. Если ты можешь за них поручиться, доказать, что они того стоят, то мне хватит одной лишь твоей веры, чтобы продолжить вас беречь.              — Да! — порывисто сказал Чонгук, — Да! Я ручаюсь! О, добрый дух, спасибо! Я не подведу.              Чонгук накрыл его холодную ладонь своей, дух посмотрел на него как-то печально, ласково сжал теплые пальцы.              — Чистая душа. Такой светлый… Наклонись ближе.              Не думая ослушаться, Чонгук склонился и тут же почувствовал на своих губах чужие холодные губы. Он замер, распахнув глаза, а дух вскоре отстранился, улыбаясь.              — Как я могу называть тебя? — внезапно спросил Чонгук, удивив духа.              — Но у меня нет имени… Я есть природа, часть ее, рожденная из тьмы. Как и другие мои собратья.              Поджав губы, Чонгук опустил взгляд, но дух приподнял его лицо, коснувшись подбородка.              — Если ты хочешь, я позволю называть себя человеческим именем. Но только тебе.              Юноша приободрился.              — Сокджин. Могу я так тебя звать?              Немного подумав, дух благосклонно кивнул.              — Почему ты явился ко мне только сейчас?              — О, я был с тобой постоянно. Просто в иной форме. Как луч солнца, греющий твою кожу, — Сокджин вновь провел пальцами по его коленям, следя за движением, — как листва, укрывающая в зной, как ветер в твоих волосах. Как дождь, смывающий пыль с твоего лица.              Поднявшись на руках, Сокджин залез на мостки и сел рядом, совсем близко. Его сложно было бы отличить от человека, если бы не бледность и заостренные уши, да и длинный рыбий хвост, прекрасный, чешуйка к чешуйке, отражающий цвета заводи. Чонгук не мог не рассматривать его.              — Сейчас я такой, потому что захотел спросить про венок, — улыбнулся Сокджин. — И услышал, как ты несправедливо называешь себя.              Дух погладил его по щеке, и Чонгук облегченно выдохнул. От Сокджина пахло водой и цветами, и прохладой. Он посмотрел юноше в глаза.              — Ты еще явишься мне?              — Обязательно.              Чонгук улыбнулся, опустив взгляд на его губы, что были так близко, что это казалось непозволительным. Он вспомнил поцелуй, подаренный ему пару минут назад и вновь покрылся мурашками. Почему-то Чонгук подумал, что Сокджин прекрасно знал, что крадет его первый поцелуй.              — Сегодня великий праздник, — прошептал Сокджин, заметив его взгляд и приблизившись, — имея мою благосклонность, что бы ты хотел попросить в качестве подарка? Я исполню твое желание.              Нервно сглотнув, Чонгук не мог, да и не хотел отрываться от него, мечтая, чтобы время остановилось на этом моменте.       — Было бы… было бы наглостью…              — Да?.. — прошептал дух в самые губы человека, довольно ухмыляясь.              — Было бы наглостью сказать, что все, чего я хочу, это… ты?              — Именно так.              И Сокджин вновь поцеловал его, обнимая рукой за талию, медленно и ненастойчиво укладывая на мостки и нависая сверху.              Эта ночь стала для Чонгука чем-то особенным, совершенно новым и волшебным. Как, в прочем, и для духа, который, будто плененный, так легко поддался человеку.              С тех пор, Чонгук приходил на заводь реже, боясь спугнуть свое счастье. Но каждый раз Сокджин неизменно встречал его, заплетая волосы в косу на берегу у кромки воды. Так прошел целый год. Осенью заводь дремала в мрачной золотой тишине, а зимой и вовсе уснула. Чонгук приходил сюда и, несмотря на грустно торчащие во льду кувшинки, все равно встречал того, кого действительно полюбил. Кажется, Сокджину нравилась любая пора года, он объяснял юноше, что все едино и одинаково превосходно. Ибо жизнь, как и смерть, естественна и правильна, пусть и не вечна. Они могли разговаривать часами, пока мороз не становился сильнее и дух, игриво улыбаясь, не исчезал, оставляя после себя ворох прекрасных снежинок.              С весной заводь расцвела.              — Здравствуй!              — Здравствуй, свет мой, — отозвался дух, весело всплеснув хвостом и подняв волну. — Скорее, я хочу тебе кое-что показать.              Отбросив в сторону лук и колчан, а также связку перепелов, и раздевшись, Чонгук поспешил к берегу, заходя в воду по пояс. Сокджин загадочно улыбался, что-то держа в руках. Затаив дыхание, юноша приблизился к возлюбленному, убирая со своего лица уже отросшие волосы.              Сокджин держал в ладонях что-то необычное, но необычайно прекрасное. Это была небольшого размера полупрозрачная сфера, внутри которой что-то шевелилось и пульсировало таинственным серебряным светом в серо-зеленой дымке.              — Что это? — шепотом спросил Чонгук, протянув ладонь. Сокджин осторожно и доверительно вложил в его руку сферу, а сам жестом приманил кувшинку, на которой, как на зеленом блюдце, лежали еще четыре таких же сферы.              — Это… — голос его дрожал в восхищении, — это еще не рожденные на свет духи.              Замерев, даже боясь дышать, Чонгук пальцами чувствовал пульсацию сферы, и его собственное сердце принялось биться в унисон. На глаза почему-то навернулись слезы.              — О… как это… — он не мог подобрать слов, чтобы описать свой восторг, — Значит, вот как появляются новые духи?              Посмотрев на возлюбленного с нежной улыбкой, Сокджин покачал головой.              — На самом деле даже я не могу дать тебе ответ на этот вопрос. Я просто знаю, кто они, — Сокджин улыбнулся Чонгуку придвинувшись и коснувшись его рук, заглянул в глаза, — я знаю, чьи они.              — Чьи же? — ошарашено спросил юноша, распахнув глаза.              Задорно рассмеявшись, Сокджин упорхнул от него, кружась по воде, поднимая зеленые волны, восторженно брызгаясь. Кажется, за все это время Чонгук впервые видел его таким счастливым.              — Наши! — дух заводи все кружил и кружил, вскрикивай вновь и вновь: — Они наши!              Ошарашено, борясь с нахлынувшими эмоциями, Чонгук посмотрел на сферу в ладонях. Она внезапно напомнила ему икринку, эта ассоциация вызвала улыбку. Сокджин так несдержанно плескался, что очередная волна смыла остальные четыре икринки с кувшинки в воду.              — Стой! — воскликнул Чонгук, кинувшись к ним, но было поздно, маленькие сферы скрылись под зеленым одеялом.               — Не бойся, — Сокджин вернулся к нему, улыбаясь от уха до уха. — Они могут о себе позаботиться.              Вымученно усмехнувшись, юноша расслабился.              — Да уж… с таким-то активным духом, попробуй не позаботься о себе.              Сокджин порывисто обхватил мокрыми ладонями его лицо.              — Веришь ли ты в это, мой свет?! — не дав ответить, он тут же поцеловал своего человека.              Сфера сама выскользнула у Чонгука из рук, когда Сокджин своим неожиданным напором и тяжелым телом, опрокинул юношу под воду. Вынырнув, Чонгук засмеялся, зачесывая пряди назад, но Сокджин прилип к нему, покрывая лицо поцелуями, не давая опомниться.              — Ты все же вознамерился утопить меня? — смеялся Чонгук, заразившись его счастьем.              — А ты против? — Сокджин лукаво взглянул на него.              Оглядев его со всей нежностью, которая нашлась, Чонгук бережно убрал мокрые пряди с его лица и сказал:              — Нисколько.              Привычно почувствовав, как его ноги и тело выше обвивает нечто гладкое и сильное, Чонгук не смог сдержать легкий стон. Он обнял Сокджина за шею, позволив прижаться к себе вплотную. Острые когти касались его спины, разгоняя табуны мурашек.              — Я не знал, что духи могут испытывать чувства, пока не встретил тебя, мой свет, — внезапно серьезно признался Сокджин.              — Я любил все и всех вокруг, пока мой мир и моя жизнь не сосредоточились на одном лишь тебе. Я хочу всегда быть твоим.              — Как и я…              И дух заводи вновь, уже в бессчетный раз, поцеловал человека, чья душа научила его любить.              Уже позже, лежа на берегу у самой кромки воды, в кольце длинного хвоста духа заводи, словно самое оберегаемое сокровище, Чонгук смотрел на облака, проплывающие за кронами деревьев и чувствовал себя самым счастливым и умиротворенным человеком. Подперев голову рукой, Сокджин не сводил с него взгляда, изредка прикасаясь, щекоча, целуя в плечо, будто в который раз убеждая себя, что это настоящее живое существо. На его лице боролись две эмоции — радость обладания и разочарование скоротечностью времени, но грустные мысли Сокджин откладывал на потом. В конце концов, духам должна быть привычна как вечность, так и забвение.              — И какие у них имена? — спросил Чонгук.              — Пока что я этого не знаю. Нужно подождать, — Сокджин мягко улыбнулся и добавил: — Но, думаю, мы придумаем что-нибудь.              Так и было. Понадобилось пару месяцев, чтобы заводь пополнилась обитателями. Это были невероятно забавные и милые существа, похожие на русалочек из детских сказок, пятеро очаровательных маленьких духов, играющих в кувшинках, дерущихся своими хвостами, не слушающих старшего духа и иногда творящих абсолютное безумие. Сокджин тоже изменился, первое время, как только духи покинули свои сферы, он вел себя слишком настороженно и агрессивно. Когда Чонгук первый раз пришел к заводи, дух накинулся на него, будто не признав. Юноше пришлось сидеть на берегу несколько дней, прежде чем его пустили в воду вновь. Позже все вернулось на круги своя.              — Тебе все еще нужно быть осторожным, мой свет, — пробормотал Сокджин, подплыв к стоящему по пояс в воде Чонгуку. Дух все еще чувствовал себя виноватым за тот инцидент.              — Я помню об этом, — улыбнулся юноша, даже не глядя на него, потому как в руки к нему приплыл их малыш, самый младший и самый активный.              Взяв маленького духа подмышки, Чонгук подкинул его в воздух. Малыш взвизгнул, плюхнувшись в воду и шлепком своего хвоста окатил Чонгука брызгами. Юноша засмеялся.              — Они так похожи на тебя! Скажи, процветание деревни — это дело и их рук тоже? Наши люди так счастливы, как давно не были. Деревня живет, цветет, она полна смехом и весельем, как когда-то давно.              — Да, они сильные духи.              Растерзав принесенных зайцев, маленькие духи теперь резвились по всей заводи. Сокджин не без гордости глянул на малышей, кружа вокруг Чонгука, который, казалось, не обращал внимания ни на свои искусанные руки, ни на царапины от маленьких когтей по всему телу. По-настоящему навредить ему здесь мог лишь Сокджин, но он бы никогда не стал.              — Я уже и забыл, когда в последний раз эта вода была по-настоящему спокойной.              Больше всего, не считая Сокджина, в своей жизни Чонгук любил этих маленьких духов. Он до сих пор не мог поверить в произошедшее, приходил сюда теперь каждый день, чтобы с ними поиграть и увидеть своего духа заводи.              — Ты уже сумел узнать, что они за духи? — спросил Чонгук, когда стайка малышей окружила его и принялась соперничать между собой за внимание.              Сокджин показался из-под воды по пояс и посмотрел на них сверху вниз, указывая пальцем:              — Я всегда забываю, как ты их зовешь, — недовольно обронил он, — но попытаюсь объяснить. Из Тьмы могут появиться не хорошие, но и не плохие духи, помни, они должны быть беспристрастны.              Чонгук отрешенно кивнул, пытаясь поймать за хвост смеющихся русалочек. Сокджин покачал головой, сдерживая улыбку, и продолжил:              — Вот этот, Юнги, это Дар. Там Джун — Память. Хосок у нас дух Верности. Чимин — Забота, ну и твой любимчик — Тэ, он у нас Счастье.              — Но ведь это такие хорошие духи, почему ты говоришь, что они…              — А ты подумай о том, что может быть, если кого-то из них разозлить. Все есть баланс. Дар подразумевает проливаемую пот, кровь и слезы. Память хранит и ужасные вещи и за многое в ответе. Верность подразумевает жертвы и стойкость. Забота требует ответной платы. Ну, а Счастье… кому как не тебе знать, что такое счастье и как оно недостижимо, как оно может быть недолговечно.              Обдумывая слова любимого, Чонгук смотрел на детей. Улыбнувшись, Тэ схватил его за руку, неловко поцарапав, но юноша даже не дернулся, только ласково улыбнулся и погладил маленькую лапку большим пальцем. Как бы там ни было, Чонгук больше не мог представить жизнь без них и порой оставался на ночь, на несколько дней, забывая про свою другую жизнь. Теряя осторожность, бдительность.              Он был счастлив, но, как и сказал дух заводи, Счастье бывает мимолетным.              В конце концов, такова была его судьба. И следующим летом настала пора платить.              Сбежав с праздника Солнцестояния, даже не дождавшись раздачи венков, Чонгук плюхнулся на помост. Слезы катились по его щекам. Он не плакал уже очень давно, но в последнее время был менее сдержан и устойчив к оскорблениям, ведь всего неделю назад скончалась его мама…              — Что такое, мой свет? — Сокджин влез на мостки, усаживаясь рядом.              Но Чонгук лишь покачал головой и положил голову ему на плечо.              — Просто устал… от всего.              — Ты сам взвалил на себя бремя заботы об этих людях, — холодно отвечал дух. — Но я могу избавить тебя от этого.              — Где мои малыши? — промямлил юноша, проигнорировав холод его голоса.              — Ты знаешь, что они уже не маленькие рыбки. Они где-то, не здесь, но с тобой.              Сокджин положил ладонь ему на сердце и улыбнулся, когда Чонгук поднял взгляд. Юноша поцеловал его.              И тогда это случилось. Дух заводи мгновенно ощетинился, Чонгук видел его таким только в детстве при первой встрече. Парень отпрянул, испугавшись, но не Сокджина, нет, а истошного визга за спиной. Обернувшись, он увидел до смерти перепуганную Наран, выглядывающую из кустов.              — Нет! — не своим голосов рявкнул Чонгук, спихнув Сокджина в воду.              Парень подорвался и побежал за своей подругой, разрезая ступни о ветки и острые камни в лесу. Никогда путь не был таким болезненным для него. Все смешалось круговертью, он не мог догнать девушку, которая и сама падала, обрывая платье и волосы о деревья и кусты, которые будто специально пытались поймать ее и убить за невежество.              — Я не верила! — визжала она, не останавливаясь. — До последнего не верила в то, что про тебя говорят! Что ты с демонами якшаешься! Прокаженный!              — Остановись, Наран! Умоляю тебя!              — НЕТ! ПОМОГИТЕ!              Девушка вывалилась на поляну, Чонгук — за ней, схватил за лодыжку и получил ногой по лицу. Из носа хлынула кровь — и тут же вечернее солнце заслонили чернильные тучи, поднялся ветер.              — Да заткнись ты, ради всего! Дай мне объяснить!              — Нет!              Девушка визжала и брыкалась, пытаясь вылезти из-под некогда хрупкого юноши, по-девичьи красивого, который теперь стал сильным молодым человеком. Представляла она собой нелицеприятное зрелище: напуганная, оскорбленная, расцарапанная, взбесившаяся фурия в разорванной одежде, с торчащими во все стороны волосами.              К сожалению, на ее вопли уже сбегалась вся деревня. Никто не остался в стороне, так как праздник был в разгаре. Сердце Чонгука замерло, когда он увидел толпу. Тогда Наран спихнула его, ободрав ногтями руку, и, вопя, побежала к людям. Рыдая, она уткнулась в грудь первому подбежавшему мужчине и принялась что-то лихорадочно лепетать, тыча в Чонгука пальцем.              Тогда он понял, что это конец.              — Жертвоприношения демонам?! — кричали мужчины, тащившие бедного парня за руки, за волосы, за рубаху прямо по земле. — Чуть девку со свету не сжил! Прокаженный! Мало папки было?! Мамки мало было?! Может, ты и детишек бы наших топить начал, как котят слепых, только потому, что их много народилось в этом году?!              — Нет! Нет! — кричал Чонгук, вырываясь и пытаясь уклониться от прилетавших пинков и камней, один из которых разбил ему бровь.              У него ничего не получалось, юноша уже давился собственной кровью, бурлящей в горле, ребра нестерпимо болели, а перед глазами темнело. Небо было черным, совсем близко рокотал гром.              — Права была Знахарка, погубил бы ты нас! Ну так мы этого не допустим! Из уважения к матери твоей тебя кормили! Теперь незачем…              — Остановитесь! Вы же все погибнете! — умолял Чонгук, но никто его не слушал.              — Скорее, пока ливень не пошел! — кричал кто-то. — Не то дрова отсыреют!              И услышав это, он просто смирился, слезы высохли, сил не осталось. Чонгук потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что стоит, привязанный к столбу посреди праздничного костра, а внизу занимается пламя. С чернильными тучами прилетели стаи птиц, из лесу тянулся жуткий волчий вой, природа бесновалась, сходила с ума. А люди будто не замечали, смотрели кровожадно на пламя. Ждали.              Несдержанно рассмеявшись, юноша подавился застывшей кровью и обмяк в держащих его веревках. Первые капли дождя упали на его лицо. Внизу разъяренные люди кричали что-то, но Чонгук так привык к тычкам и оскорблениям, что уже и не слышал их. Он принялся молиться, пока еще было время.              — О, мой великий дух заводи, щедрый и справедливый, не прими за неуважение, прими за жертву. Не мою жертву, но их. Даруй им благо вечное, потому как знаю я, что жертва эта бесконечно дорога тебе.              Голос его сорвался на несдержанные рыдания. Но из последних крупиц самообладания, Чонгук продолжал выдавливать слова:              — Не боюсь смерти… ибо говорил ты… что и она не вечна… страшусь лишь жизни… без тебя.              Гром сотрясал небо, заглушая вопли, дождь усиливался, ветер склонял деревья, которые все никак не могли дотянуться до обезумевших людей.              — Прошу, не гневайся… — шептал он и улыбался, глядя в небо, когда капли падали на его лицо, смешиваясь со слезами. — Прими эту жертву, о, справедливый дух, и благослови моих людей…              Говоря это, умоляя любимого, Чонгук боялся, что он не послушает.              И дух не принял этой жертвы, не принял бы ни от самого Чонгука, ни от кого-либо другого.              И тогда юноша закричал от боли — огонь поглотил его ноги. Молнии ударили в землю, люди закричали от страха, обрушился ливень, но он уже не мог унять пламя. Духи гневались, кричали в агонии в унисон с ним. Они не могли добраться до него, потому как не могли больше принять его веру, отторгая ее.              Боль стала центром его угасающей жизни. Теперь человек молил лишь об освобождении от этой боли, ибо было это невыносимо. Сострадание терзало его в равной степени, Чонгук не хотел видеть, что случится дальше. Но еще более невыносимо было осознавать, как мучается сейчас тот, кому отдано сердце.              Потому что Сокджин был так ослеплен ненавистью, любовью и горем, что позабыл о том, что когда-то был беспристрастным духом. Он должен был принять эту жертву, но отказался, он пошел против всего, что воплощал собой, он предал свою суть, ослушавшись, а потому должен был сгинуть. Но перед этим он забрал с собой всю деревню.       Визг Наран заставил всех очнуться. Вороны, спикировавшие с неба, рвали ее волосы, когтями разрывали одежду и кожу. Девушка упала, забившись на земле, как беспомощная рыбешка в лапах хищника. Вороны выклевали ей глаза. На помощь рванули мужчины, наперерез которым кинулись волки. Кровь хлынула рекой. Гром не мог заглушить вопли. Молнии били метко, ударяя в крыши деревянных домов, которые тут же занимались пламенем. Обидчикам волки отрывали руки, обгладывали лица.       Самая яркая молния ударила в столб, к которому был привязан юноша, и облегчила тем самым его страдания. Дух не мог оставить его умирать в муках, как не мог и принять его уход, в последнее мгновение слившись с любимым воедино и сгинув в вспыхнувшем пламени.              Горькие слезы дождя еще долго прибивали к земле пепелище сгоревших домов, скота и растерзанных людей, смешивая прах с землей.              Давным-давно люди предали духов, а после предали и своего собрата, который молился за них до тех пор, пока мог дышать.              Так сгинули оба хранителя. А история заводи стала легендой, которую берегли те пятеро, кто остался после них. Ибо чудо не бывает бесследным.             

***

             В воцарившейся тишине Чонгук посмотрел на Говорившего, тот встретил этот взгляд без эмоций. В груди щемило, неожиданная слеза скатилась по щеке. Хранящий и Искрящий уже плакали вовсю на протяжении последних минут рассказа их лидера. А Смотрящий и Творящий, который держал в руках деревянную русалочку, выглядели еще более угрюмо, чем до всей этой истории.              — Какой… кошмар.              Говоривший кивнул, соглашаясь, и указал Хранящему на огонь. Парень тут же метнулся к пламени, подкидывая дрова.              — Но… как у них вообще могли родиться дети? Это же невозможно.              Вопреки всеобщему настроению Говоривший расхохотался.              — О, ты воспринимаешь события слишком буквально! Никто никого не «рожал». Духи появляются из мощных сгустков энергии. Катализатором для появления их «детей» стала любовь. Дети «родились» у Чонгука и Сокджина, потому как союз человека, способного искренне верить и видеть духа, и духа, способного чувствовать и доверять человеку, воистину чудо.              — То есть сейчас ты упрекаешь меня, что я воспринимаю буквально сюжет сказки, но в то же время отвечаешь на мои вопросы так серьезно, будто я воспринимаю все правильно? Это что… действительно было?              Беззаботно пожав плечами, Говоривший не ответил. Впервые за ночь Чонгук напрягся, почувствовав, что что-то не так.              — Скажи мне свое имя.              — Нет.              — Почему? — ему уже становилось страшно.              Говоривший долго не отвечал, щурясь и всматриваясь в само его нутро.              — Потому что ты знаешь мое имя. Ты знаешь каждого из нас, просто должен вспомнить.              — Но что, если это не так?! — воскликнул Чонгук.              — Значит, мы ошиблись в очередной раз, и ты не тот, кого мы ждем. Вот и все.              — И я смогу уйти отсюда?              Но ему не ответили. Только проснувшийся Искрящий осторожно улыбнулся и взял Чонгука за руку, слегка царапнув кожу ногтями. И тогда парень ощутил волну спокойствия, окатившую его. За талию его приобнял Хранящий, положив голову на плечо. Сердце заколотилось как сумасшедшее, а мысли кричали только об одном: «ты нашел то, что искал!».              Глядя на все это, Говоривший выглядел еще печальнее, чем прежде. В конце концов, не дождавшись от Чонгука ответа, от медленно поднялся, опираясь на колени. Говорившего под руку подхватил Смотрящий, помогая ему стоять.              — Спасибо, брат, до сих пор не научусь нормально ходить. Похоже, работает у меня только голова, но никак не ноги.              Творящий усмехнулся и встал с другой стороны от Говорившего, тоже поддерживая.              — Идем, — сказал Чонгуку лидер. — Покажем тебе кое-что. Может, это то место из твоих снов.              Парень посмотрел на Искрящего, тот ободряюще кивнул и потянул его за руку. Чонгук ощущал себя так странно, будто для понимания происходящего в его жизни и собственного неприкаянного Я не хватало последней детали.              Шли они недолго. А когда остановились, Чонгук понял, что Говоривший был прав…              Заводь за эти столетия заросла, почти превратившись в вязкое болото, но осталась такой же прекрасной, какой Чонгук ее помнил.              — Память… — он обернулся к Говорившему, и мужчина в ответ расплылся в нежной улыбке. — Джун!              Чонгук бросился к нему, едва не повалив на землю. Джун крепко обхватил его руками, то ли принимая в долгожданные объятия, то ли пытаясь устоять на непослушных ногах. Ослепнув от хлынувших слез и захвативших его разум воспоминаний, а сердце — чувств, Чонгук не мог им надышаться. Этим сладким запахом желтых кувшинок, воды и свежести.              Отпрянув и с любовью заглянув в черные глаза Джуна, Чонгук погладил его по щеке. Он был так счастлив, что все происходящее казалось сном наяву.              — Тэ! — опомнившись, Чонгук резко обернулся.              Юноша с готовностью протянул к нему руки, улыбаясь той самой незабываемой улыбкой. Чонгук перешел к нему, обхватив ладонями родное лицо и поцеловав в лоб.              — Мое маленькое счастье… Мое творение…              Он повернулся к Дару, который тронул его за плечо.              — Юнги…              Тот благосклонно кивнул, прислонившись лбом к его плечу. Вновь, как и у костра, заботливо приобнимая и ластясь к нему, придвинулся четвертый юноша.              — Чимин, заботливый кроха, так вырос… А Хосок, должно быть, все так же верно стоял на вашей страже? — обратился он к последнему духу, который улыбнулся ему и склонил голову, подходя ближе и обнимая свою семью.              — Ты, должно быть, рад, — усмехнулся Джун, опиравшийся на найденную чуть в стороне кривую палку.              — Безмерно, — ответил Чонгук, оглядывая каждого духа, как в первый раз.              — Это взаимное чувство. Мы долго ждали тебя.              — Ты готов? — подскочил на месте Тэ, вновь нетерпеливо дергая Чонгука за руку.              — К чему? — не понял он.              — Вернуться с нами домой… — тихо подсказал Чимин.              — Получить то, что по праву твое, — строго подхватил Хосок.              — И вернуть то, чего не хватает, — добавил Юнги.              Посмотрев на заводь, которая звала его все эти годы, сея в душе зерно сомнения, которое в последнее время так терзало разум, едва ему исполнилось двадцать, Чонгук печально вздохнул.              — Джун?              Дух памяти услужливо похромал к нему и принялся терпеливо объяснять:              — Мы хотим, чтобы ты вернулся к нам. Чтобы все было, как раньше.              — Но, как раньше, не будет без него… без моего духа заводи.              Джун кивнул.              — Но он жив. В тебе. Нужно лишь сделать то, что у тебя получалось лучше всего.              Чонгук перевел взгляд на Джуна, задумавшись. Ответ напрашивался сам собой.              — Поверить?              Духи кивнули один за другим.              — И пожертвовать собой ради него так же, как он пожертвовал ради тебя.              Чонгук пошел вперед, к месиву разросшихся кувшинок, которые подсвечивала луна. Он присел и дотронулся до желтых бутонов, прячущихся на ночь. Он вспоминал свою жизнь. Обе.              И обеими он был готов пожертвовать, лишь бы вновь увидеть его глаза и услышать его смех, вновь оказаться под его покровительством и защитой. В его руках. На берегу этой заводи.              Улыбнувшись, Чонгук не стал сдерживать слез.              — Что я должен делать? — всхлипнув, спросил он и посмотрел на духов через плечо.              В темноте блеснули из хищные глаза и стальная чешуя. Пахло все так же пьяняще, как в тот день, когда он, будучи шестилетним ребенком, наблюдал, как разрывают лошадь, как сходит с ума его отец, а после — как рождаются духи, как гибнет его народ…              Юноша кивнул своим мыслям. Поднялся на ноги, встал спиной к ним, чтобы видеть заводь во всей ее красе, пленившей однажды сердце маленького мальчика.              — Хорошо… Я тоже этого хочу.              Наслаждаясь легким ветерком и блаженно улыбаясь, уже почти ничего не видя от слез, Чонгук неспешно снял с себя одежду, не чувствуя осеннего холода. Оставшись нагим, он медленно развел руки в стороны.              — Приступайте.              Эта боль походила на ту, что они причиняли, будучи еще маленькими. Царапались, кусались, шлепали его хвостами, не контролируя прилив юных чувств. В этот раз он так же улыбался, когда Тэ вгрызался острыми словно лезвия зубами в его запястье, когда Чимин раздирал его спину когтями, когда Юнги отрывал мясо от его бедра, когда Хосок кромсал его грудь, ломая ребра, в попытках добраться до внутренностей, когда Джун впивался в его шею, прокусывая гортань. Все эти игры он помнил так, словно только вчера покинул их… свою семью.              Жуткий булькающий смех недолго нарушал тишину заводи.              Растерзанное тело погрузилось в ил на самое дно. Запах кувшинок, напитавшихся кровью, стал ярким, будто в середине лета. Время больше не имело власти в этом месте.              Заводь расцвела.                                          Глядя на полную луну, озарявшую зеленое покрывало кувшинок, Чонгук сидел на старых крепких мостках, болтая ногами в воде. Кожа его серебрилась вкраплениями гладких чешуек, в волосах запутались бутоны спящих водных цветов и растений. Он наслаждался звуками ночи и музыкальным смехом пяти голосов, переливающихся в воздухе, зарослях и кронах деревьев. Юный дух сострадания вдохнул полной грудью сладость ночи, блаженная улыбка не сходила с его губ.       Как когда-то давно, его ног коснулись холодные, но родные ладони, а на колене остался след легкого, едва ощутимого поцелуя.       Опустив взгляд на воду, Чонгук улыбнулся еще шире, увидев то, чего так желал.       — Я так тосковал по тебе, мой свет.