Starving (& Other Artistic Mediums)

      Намджунов большой прорыв начался в то же время, когда Юнги празднует свою первую годовщину с Чимином, и за пару недель до четвертого дня рождения Чонгука.       Он сидит за кухонным столом за своим ноутбуком, просматривая квартиры в аренду на веб-сайте, который продолжает рекламировать горячих одиноких русских женщин в их районе. Он быстро выходит из всплывающих окон, время от времени поглядывая на Чонгука, который сидит справа от него, полностью поглощенный тем, что играет на iPad.       У него звонит телефон, как только он, наконец, находит доступную квартиру достаточно близко к начальной школе, которую они с Юнги присмотрели для Чонгука. Это недалеко от мастерской Намджуна, студии Юнги и квартиры Чимина. — Алло? — Намджун зажимает телефон между щекой и плечом, чтобы он мог протянуть руку и разорвать упаковку с крекерами, с которой сражается Чонгук. — Добрый день, могу я поговорить с Ким Намджуном? — Голос в телефоне Юнги бы охарактеризовал как «человек с палкой в заднице», что Намджун перевёл бы на человеческий язык как «изысканный», а значит человек был важным.       Он выпрямляется и разглаживает руками забрызганную грязью футболку (как будто это имеет значение), прежде чем осторожно прижать телефон к уху и сказать: — Эм, да, это он—Я…говорит? — Ах да, Ким Намджун-щи. Я звоню из галереи Ли Ан, филиала в Сеуле. Меня зовут Чхве Сын Юн, Я глава сектора развития Ли Ан, и я звоню, потому что я вместе с несколькими другими моими коллегами видел одну из ваших работ на выставке Rising Gild Art, и мы были поражены.       Намджун кинул взгляд на Чонгука, который уставился на него с любопытством. Наступает долгий момент, когда Намджун просто растерян, и только когда Чонгук резко моргает своими большими глазами, нарушая их импровизированный конкурс взглядов, Намджун продолжает говорить. — Ух ты. Вау, Очень приятно с вами говорить. Для меня честь, что вы позвонили мне. Вау, Галерея Ли Ан. Еб- Здорово, это потрясающе. Какую мою работу вы видели? — Он снова переглядывается с Чонгуком. Похоже, попытка Намджуна соблюдать приличия его успокоила. — Это скульптура «Голод». Просто замечательно, по мнению моей команды. Прошло некоторое время с тех пор, как мы видели что-либо, что хоть немного сравнится с вашим очень трогательным и заставляющим задуматься произведением.       Чонгук протягивает Намджуну крекер из упаковки, и Намджун проверяет насколько большая на телефоне громкость. — Итак, Ким Намджун-щи, мотивом для моего звонка является то, что мы с моим начальством хотели бы предложить вам возможность представить ваше произведение для нашей летней выставки.       Намджун быстро прикрывает рукой трубку, но не успевает, прикрыть уши Чонгука. — Блять! Господи, БЛЯТЬ!       Чонгук забирает крекер обратно. — О, Боже мой, это было бы- Я, я так горд. Вау, спасибо вам за предложение! — Успокоившись, говорит Намджун в трубку телефона. — Конечно, Ким Намджун-щи, для нас большая честь видеть вас в наших рядах, в Ли Ан. Поскольку наши рабочие часы давно прошли, я должен идти, но мой подчиненный свяжется с вами завтра и предоставит дальнейшие подробности. Большое спасибо за ваше щедрое сотрудничество. Я и моя команда с нетерпением ждем вашего следующего произведения. Хорошего вечера.       Как только звонок заканчивается, Намджун падает на стол, как тряпичная кукла, уронив голову на скрещенные руки. Чонгук выжидающе смотрит на Намджуна. — Я сделал это, — выдыхает Намджун.       Чонгук снова обращает своё внимание на iPad, и Намджун действительно оскорблен. — Эй, малец, послушай, — Намджун убирает iPad и отодвигает стул Чонгука, пока тот не оказывается лицом к нему, — У меня только что появилась самая большая возможность в моей жизни, как будто все мои мечты только что сбылись. Мне нужно, чтобы ты проявил немного энтузиазма.       Чонгук поглаживает щёку Намджуна своей липкой ладошкой. — Спасибо, приятель. — Он откидывается на спинку стула и проводит руками по волосам, испуская изумительный вздох. Как будто он задерживал дыхание с тех пор, как решил отложить свои мечты, и прямо сейчас, прямо сейчас, черт возьми, он просто снова учился дышать.       Он глянул вниз на телефон. Экран все еще застыл на вызове, хотя Чхве Сын Юн, уже давно повесил трубку. Это, блять, реально. Это, блять, произошло. — Ебануться, — простонал Намджун в ладони, наклонившись вперед, он ударился головой о стол. — Ебануться, ебану- Ли Ан? — Он резко вскидывает голову, чтобы посмотреть на Чонгука рядом с ним, который наблюдает за ним, удивленно, сбитый с толку. — Ли Ан Чонгукки! Гребанный Ли Ан!       Он секунду борется со своим телефоном, тот скользит по столу, и он почти роняет его, но ему удается поймать его как раз вовремя. Он начинает набирать номер Юнги, прежде чем вспоминает.— — О. Верно, он с Чимином, — говорит Намджун, размышляя вслух. Он снова смотрит на Чонгука. Малыш закончил с крекерами и начал спрыгивать со стула, Намджун протягивает ему руку, чтобы удержать равновесие. — Я не должен его беспокоить, верно?       Чонгук ничего не говорит, он направляется в гостинную, стряхивая крошки с рубашки, он достает свой огромный альбом для рисования, который Чимин купил для него несколько недель назад. Он ставит коробку карандашей рядом с ней на пол и принимается за работу, оставляя Намджуна одного на кухне с полунабранным номером Юнги.       Намджун и Юнги никогда не пытались поощрять какие-либо художественные способности в Чонгуке, они не хотят задушить его личность, навязывая ему определенные вещи. Они дают ему свободу действий, чтобы узнать, что он любит делать, без их вмешательства. Но в тот день, когда Юнги застукал Чонгука за рисованием цветов на стене его спальни («мы никогда не вернем её в прежнее состояние», — сокрушался Намджун) они решили немного побаловать себя и щедро одарить его подарками.       Однажды ночью, когда они собирали игрушки Чонгука с пола и мебели, а виновник беспорядка был аккуратно уложен в постель и крепко спал, Юнги сказал Намджуну: — Слава богу, он не занимается спортом. Нахуй, Нам, можешь представить нас на футбольном матче? — Намджун так хохотал, что заплакал, а остальная часть игрушек была забыта и оставлена до последующей недели.       Чимин не купил Чонгуку его первый альбом, но купил ему самый большой. Это Crayola, со скользкой бумагой и с извилинами, которые можно заметить, если вы изучите его. Но Намджун не знал, злится ли он на это, потому что ему правда не нравится эта бумага, или из-за того, кто купил этот альбом… Он так и не знает. Он хорош в том, чтобы игнорировать… Такие мелочи.       Он оставил телефон на столе и присоединился к Чонгуку. Он складывает ноги и со вздохом падает. Его спуск беспокоит страницы, но Чонгук не переживает, он продолжает послушно рисовать что-то грязным карандашом. Мелок говорит, что это цвет пушистого Маззи Брауна, но если бы Юнги был здесь, он знал бы точный шестнадцатеричный код. Он чертовски странный.       Намджун оглядывается на свой компьютер, экран продолжает показывать квартиры для продажи и Намджун отдаленно думает, что теперь он может поднять свой ценовой диапазон. Может быть, найти трехкомнатную квартиру? У Намджуна и Чонгука будут свои собственные комнаты, и одна будет для Юнги, когда он будет их посещать?       Внезапно Чонгук дергает его за рукав. — Что такое? — Спрашивает Намджун, извивая шею, чтобы заглянуть за Чонгукову голову.       Первое, что замечает Намджун, это большое сердце, оно занимает большую часть страницы и… На самом деле это довольно пропорциональное сердце, для трёхлетнего. Что-то находится в середине сердца. Это неуклюжая мешанина детских каракулей, что занимает у Намджуна секунду, чтобы расшифровать, но похоже, что— — Это медведь, который растерзал… Кролика? — Намджун меняет своё положение над Чонгуком, чтобы получше разглядеть.       Чонгук смотрит очень невпечатленным взглядом, который так сильно напоминает взгляд Юнги, так что кто-то мог бы подумать, что они были родственниками. — Это ты. — Он указывает на «медведя». Намджун щурится. О. Так оно и есть. Он должен был догадаться. Медведи не носят очки. — А это я. — Он указывает на «кролика». — Я обнимаю тебя, — говорит Чонгук в рубашку, смущенно опустив подбородок.       Сердце Намджуна сжимается, и он берет Чонгука на колени. — Почему ты обнимаешь меня, малец? — Потому что ты сказал, что твоя мечта сбылась, — шепчет Чонгук снова и Намджун не совсем уверен, что медведь обнимает кролика, но он делает все возможное, чтобы имитировать объятия. — Иди сюда. — Намджун обхватывает руками шею Чонгука и прижимает его к груди, уткнувшись лицом в пространство между горлом и плечом Чонгука. — Мне нравится. Я люблю тебя, ты ведь знаешь это?       Чонгук гладит его по затылку, Намджун фыркает.       В этот момент дверь распахивается, и в квартире слышится смех. Намджун поднимает голову, глядя поверх дивана, а Чонгук все еще болтается у него на шее. — Вы что, подрались, мальчики? — Забавляясь, кричит Юнги. Он несет коробку с чем-то, что, как Намджун подозревает, остатки ужина из какого-то модного ресторана, в котором Чимин его угощал. Говоря о Чимине, низенький человек следует за Юнги в квартиру, больше не стесняясь входить, как пару месяцев назад. — У папочки сбылась мечта! — Восклицает Чонгук, освобождаясь от Намджуна и бросаясь к Юнги, атакуя его ноги.       Юнги поднимает Чонгука, ворча, положив свой груз на кухонный стол. — Неужели? Что за извращенные фантазии готовит твой разложившийся мозг сегодня, Джуни?       Чимин похлопывает Чонгука по голове в качестве приветствия, прежде чем взять остатки у Юнги и засунуть их в холодильник. — А тебе хотелось бы узнать? — Намджун ухмыляется со своего места на полу, опираясь на руки и наблюдая, как люстра освещает Юнги и Чонгука. Это как какой-то современный взгляд на скульптуру Мадонны, держащей младенца Иисуса в Вестминстерском аббатстве. У Намджуна руки чешутся повторить. — Если это имеет какое-то отношение к Айю, я не хочу этого слышать. — Юнги кусает пальцы, которые Чонгук прижимает ко рту, и хихиканье мальчика вызывает у Юнги улыбку до дёсен. — Звонили из Ли Ан! — Восклицает Чонгук, и хватка Юнги на секунду ослабевает. — Что? — Спрашивает Юнги после паузы. Он начинает опускать Чонгука на пол. Чимин тоже замолкает у холодильника. — Звонили из Ли Ан! — Чонгук снова кричит, на этот раз громче, как будто Юнги с трудом его слышит. — У него была классная мечта о Ли-Ан! Он говорил по телефону и произнес плохие слова. — Ли Ан? Ли- Ли Ан? — Юнги ставит Чонгука на землю, и смотрит на Намджуна широко раскрытыми глазами. В последний раз Намджун видел, как округлились глаза Юнги, когда они были уверены, что Чонгук съел собачье дерьмо, с которым они столкнулись в парке (он этого не сделал. Это была просто грязь. Но фу.)       Намджун ничего не говорит. Он просто улыбнулся Юнги, откинулся назад самодовольно, как кот, который проглотил гребаную канарейку. — Намджун, тебе сегодня звонили из художественной галереи Ли Ан? — Юнги обходит вокруг дивана и встает между раздвинутых ног Намджуна, нетерпеливо ожидая ответа. — Они, нырять, сделали это, — ухмыляется Намджун. — Нырять? * — Спрашивает Чимин из кухни. — Он использовал пять ругательных слов, — отвечает Юнги небрежно, — И? — это было адресовано Намджуну. — Они предложили мне участвовать в их летней выставке и в их- Уфф! — Не успел Намджун договорить, как Юнги повалил его на спину. — И… Ой, Юнги! — Один из их представителей позвонит мне завтра с более подробной информацией… И-Иисусе, Юнгз, мне больно! — Заткнись, — говорит Юнги, его тощее тело упирается в мягкие места Намджуна. — Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись! Чимин хихикает в углу, но Намджун едва слышит его из-за проклятий, криков и смеха, которыми Юнги одаряет его уши. — Я никогда раньше не видел Юнги таким возбужденным, — улыбается Чимин, он подходит к Чонгуку и берет его на руки. Но малыш пинает своими маленькими ножками, пытаясь освободиться, чтобы присоединиться к куче на полу. Намджун быстро оттолкнул Юнги, когда уловил непроницаемую эмоцию, промелькнувшую на лице Чимина, но его друг отступил ровно настолько, чтобы положить задницу на бедра Намджуна и ткнуть костлявым пальцем ему в грудь. — Скажи мне. Дословно. То, что они сказали. — Его костюм помят — Чимин был вынужден затащить его в него, Намджун уверен, — галстук свободно болтается на шее, дыхание тяжелое, Намджун старается не отвлекаться на пот, выступивший на висках, и на то, как он облизывает губы. — Я буквально только что сказал! Какой-то парень по имени Чхве Сын Юн, позвонил мне, сказал, что он глава команды разработчиков Ли Ана или что-то в этом роде, и попросил меня предоставить свое произведение для их летнего шоу!       И вот оно. Эта чертова улыбка до дёсен. Но на этот раз всё намного хуже из-за звезд, мерцающих в обыкновенно апатичных глазах Юнги. У Намджуна руки чешутся провести большим пальцем по густым бровям по обе стороны от его взгляда. Вместо этого он сжимает кулаки. — Боже мой… Намджун… Я… — Юнги впивается ногтями в волосы у основания шеи Намджуна и тащит его вперед, пока их лбы не соприкасаются, и Намджун чувствует на губах искренность слов Юнги, когда тот говорит: — Я так горжусь тобой.

***

      Дела пошли в гору после того, как Намджун выставил свою работу в галерее Ли Ан на летней выставке: он был признан многими искусствоведами и другими «снобами » —как называет их Юнги—в журналах, газетах, блогах, музеях.       Через пару дней после шоу (и, что более важно, после того, как Намджун получил свою награду) Намджун и Юнги подписали контракт на новую квартиру ближе к центру города, и достаточно близко к начальной школе, где, по слухам, будет присутствовать сын мэра, когда он достигнет нужного возраста.       Эта немного просторнее, чем их старая жилая площадь, тут более высокие потолки, более хорошая кухня («Как будто нам это нужно», — усмехнулся Юнги, когда они пришли на осмотр), две ванны, больше окон, балкон, но все еще только две спальни.       Грузовик перевёз все их вещи через день, и Юнги отменил встречу, чтобы остаться дома и помочь Намджуну и Чонгуку (а именно Намджуну) распаковать вещи. — Чонгук! — Юнги кричит у входной двери, придерживая ее открытой бедром, — Тебе лучше не красить стены с Тэ! Мы обещаем украсить их на этой неделе.       Намджун улыбается, когда слышит робкий ответ Чонгука и безумное кудахтанье Тэхёна. Он аккуратно забрасывает коробку, на которой читает «хрупкое». Это одна из коробок Юнги с самой дерьмовой упаковкой, которую Намджун когда-либо видел. Коробки Намджуна с двойной защитой с папиросной бумагой, пузырчатой пленкой, и по крайней мере двумя слоями упаковочной ленты.       Он несет её в спальню и кладет на кровать. Он просовывает палец под ленту и отрывает ее за один раз, фыркая про себя. Юнги, выдающийся художник, отличный повар и дерьмовейший упаковщик.       В коробке в основном фотографии, все в аккуратных рамках (подарки от Чимина, Намджун уверен, Юнги не сентиментален), фотографии только его, его и Чимина с ним, Чимина и Чонгука, идеальной маленькой семьи. Намджун чувствует себя нехорошо.       Что-то глубоко в углу привлекает его внимание, и Намджун начинает тянуться к этому— — Джун! — Юнги врывается в комнату, держа в руках холст и раздраженно размахивая им. Намджун сразу узнает его. — О, так ты нашёл его! — Намджун легко улыбается, содержимое коробки уже не имеет значения при виде его старого подарка от Юнги. — Дай сюда, я хочу повесить его у окна. Или ты думаешь, что это будет выглядеть лучше в коридоре у входа? — Э, блять, нет. — Юнги убирает руку, не давая Намджуну дотянуться до картины. — Мы не будем вешать это дерьмо и в этом доме. Я хочу, чтобы это стерли с лица земли. — Четвёртое слово, и заткнись. Что с тобой не так? — Намджун пытается схватить холст, — Он мой в любом случае. — Вообще-то всего третье, и я имею право голоса относительно того, что происходит на наших стенах и это! Это идет в мусор. Это чертовски отвратительно! — Юнги снова размахивает картиной, едва не задев дверной косяк. — Господи, осторожнее! — Намджун рванулся вперед и едва успел ухватиться за свой выпускной подарок. — Во-первых, четыре. Не думай, что я не слышал, как ты сказал «блядь», когда ушиб палец на ноге. А во-вторых, мне она нравится! И она моя. Так что отдай! — Намджун выдергивает картину из рук Юнги и прижимает ее к груди. — Джун — Боже мой, Мин Юнги скулит? — Мне стыдно. Я был ужасным тогда! — Ты все еще ужасен, — огрызается Намджун, высовывая язык. — Я серьезно, Джун, ненавижу это. — Глаза Юнги прикованы к холсту, как будто он мог заставить его вспыхнуть пламенем от силы взгляда. — Я люблю это. Не повезло, хён, — Намджун делает шаг ближе к Юнги, чтобы нависнуть над ним, даже если он знает, что тактика запугивания бесполезна с ним. Юнги вытягивает шею, чтобы впиться взглядом в Намджуна, но Намджун уже слишком невосприимчив. Кажется, они уравновешивают друг друга. — Это первый подарок, который ты мне сделал. Я сохраню его.       Юнги вскидывает руки.  — Блять! Ладно, оставь себе! Господи, но оно не покидает эту комнату, понял? — Он топает к своей коробке на кровати и начинает выгружать картины. — Пять и да, дорогой. — Намджун знает, что ведет себя дерзко, адреналин от победы в бою против Мин Юнги только усугубляет ситуацию.       Намджун кладет натюрморт на кровать, достаточно далеко от Юнги, на случай, если у него появятся какие-нибудь безумные идеи, и отправляется в комнату Чонгука, где они с Тэхёном слишком долго были подозрительно тихими.       Прежде чем он выходит за дверь, он останавливается и бросает взгляд через плечо на Юнги. — Хэй, Юнги?       Он наблюдает за тем, как голова Юнги качается, единственный вид ответа, который он, по-видимому, получит. Ладно, злая сучка. — Я слышал, что Чимин сказал тебе прошлой ночью. — Намджун наклоняет голову вбок и царапает краску на дверном косяке. Она безупречна, но это не мешает Намджуну вонзать ногти еще сильнее. — О том, что он предложил тебе переехать к нему.       Он бросает взгляд на Юнги через мгновение, когда не получает словесного ответа.       Он невероятно неподвижен, плечи опущены, голова опущена. Как раз в тот момент, когда Намджун открывает рот, чтобы заговорить снова, он, наконец, пошевеливается и лезет в ящик. — Я просто хотел, чтобы ты знал, что я не против. Да, я уверен, что Куки тоже хотел бы, чтобы ты был счастлив. Так что не переживай, если хочешь съехать. Я не собираюсь горевать об этом или что-то еще. Я понимаю. — Я уже сказал ему нет, — говорит Юнги.       Намджун моргает. Он медленно переосмысливает то, что он услышал.  — Нет? Но- — Джун- Юнги поворачивается и вытаскивает руки из коробки, они сжимают… — Ты тупой ублюдок, не будь дураком. — Это подарок от Намджуна. На окончание университета. Рука. Рука Юнги, если быть точным. После нескольких месяцев, когда эта вещь пропиталась каждой мечтой, мыслью и постоянными вдохами жизни Намджуна, он, наконец, сдался и вылепил эту чертову руку. Он подарил Юнги (Юнги сказал, что собирается выбросить её, но он держал её на стойке в ванной, с неё свисали серьги, ожерелья и часы). Он заметил пропажу несколько месяцев назад и решил, что её выбросили. Но эта вещь всё ещё здесь— — Я просто хотел, чтобы ты знал, что я не против, — говорит Намджун, поднимая руки в защитной позиции… — Да? А я против. А теперь вытащи голову из задницы и проверь этих маленьких дьяволов. Я почти уверен, что видел, как Тэхён тайком проносит клей в комнату Чонгука. — Чонгук не будет возражать, — снова пытается Намджун. — С ним все будет в порядке. — Но не с тобой. — Я- Я буду в норме. Я привыкну. Я-       Юнги бросает на него взгляд, заставляющий Намджуна захлопнуть рот. — Ким, я тебя знаю. Ты едва помнишь, что нужно мыться. К тому же в твоей жизни не будет приключений, если я уйду.       Намджун фыркает, закатывая глаза, невероятно и смертельно влюбленный. — Заткнись, ты больший домосед, чем я. — Всё. Мне надоело об этом говорить. Я остаюсь. Я имею такое же право на Чонгука, как и ты. Ты не можешь отослать меня от моего собственного ребенка. — Юнги осторожно ставит скульптуру на тумбочку, поправляет ее, прежде чем вернуться к коробке. — А что насчёт меня? — Намджун хочет ударить себя по лицу. Но слова уже сказаны.       Юнги оглядывается через плечо. — Что насчёт тебя? — Ты и со мной хочешь остаться?       Юнги делает паузу, достаточную для того, чтобы Намджун захотел уже съесть свой язык. — Ты не самый ужасный, с кем можно просыпаться по утрам, — наконец говорит он. — А теперь иди проверь нашего ребенка.

***

— Собаку. — Какого ху- Намджун ловит презрительный взгляд от бабушки, идущей от них по проходу с морепродуктами. — Чёрта. Нет. — Никаких собак на день рождения, Чонгук. — Юнги обхватывает Намджуна за талию, хватает последнюю упаковку креветок и осторожно тычет в щёку Чонгука мягким пенопластовым уголком, прежде чем бросить её в тележку. Чонгук с явным недовольством свешивает ноги с сиденья, но не спорит. Малыш на мгновение замолкает, а Намджун и Юнги тихо препираются в отделе свежих продуктов о том, какие овощи дома еще свежие, а какие испортились. — А что насчёт братика? — говорит Чонгук. У Юнги из рук выпадает перец, и из Намджуновой падает огурец (бабушка вздрагивает и отодвигается вместе с тележкой) — Нет, это тоже нет. Ага, определенно нет. — Юнги поднимает огурец Намджуна и бросает его обратно в соответствующую кучу, прежде чем Намджун тащит его по проходу между макаронами. Юнги отвечает за то, чтобы оттолкнуть тележку от любопытных глаз общественности. Они уже давно выработали такую систему. — У Тэ есть братик, — Чонгук надувает губы, размахивая ногами немного сильнее, так что его легкие теннисные туфли ударяют Юнги в живот. — Ой, ну-ка прекрати, — Юнги легонько дергает Чонгука за выступающую нижнюю губу, — и у Тэ нет братьев. Он все это выдумывает, как и кроликов на обратной стороне Луны. — Он сказал его имя Минхо… — слабо возражает Чонгук. — Минхо — его шофер, Куки. — Намджун протягивает руку к Юнги, чтобы схватить пакет с макаронами с полки, до которой Юнги пытался дотянуться. Юнги кидает на него взгляд, который Намджун хотел бы считать благодарным. — Кто такой… Шофур? — Шофер. Водитель. Не брат. — Ох. Тогда могу я попросить на день рождения шо- — Нет.       Чонгук фыркает, и Намджун начинает нервничать. Он чувствует, что сейчас начнется истерика, если они в ближайшее время не сменят тему, и он действительно не может больше выдерживать кислые взгляды старых дам. — А разве тебе не нужна игрушка, Куки?       Чонгук пожимает плечами и играет краем рубашки с динозавром. — Новая раскраска?       Еще одно пожатие плечами. — Что-то должно быть. — Юнги начинает казаться немного раздраженным, и Намджун щиплет его за кожу над локтем. — Можем мы. .? — Начинает Чонгук, но тут же останавливается, закусив губу маленькими белыми зубками. Намджун иногда называет его крольчонком, и Юнги говорит ему: «Заткнись, это так чертовски тупо, Джун-а.» — Мы можем.. ? — говорит Намджун, словно напевая. Может быть, он немного слишком певучий, потому что Юнги быстро ударяет его по ребрам острым краем коробки для крекеров. — Можем ли мы поехать на пляж?       Юнги и Намджун моргают, смотрят друг на друга, и снова моргают. — Пляж? — Первым говорит Юнги, толкая тележку к кассе. — Да… — отвечает Чонгук, невероятно застенчиво. — Ох, конечно, — Намджун снова переглядывается с Юнги, который смотрит на него «какого хуя?» взглядом (универсальный взгляд признается и используется всеми родителями) — Хочешь поехать вместе с Тэ? И с другими друзьями? Как насчёт Соми? Тебе же нравится Соми! И ещё что на счёт Чимин-хёна?       Чонгук качает головой и обхватывает рукой талию Намджуна. — Нет. Только мы. Только с семьёй. Ты, я и папа. Намджун замирает, краем глаза нервно поглядывая на Юнги. Но он улыбается. — Конечно, малыш, — Юнги ерошит ему волосы, — только мы трое.

***

— Эй, передай мне этот шнур, — кричит Намджун с пассажирского сиденья, темные очки плотно сидят на его носу, делая его похожим на полного придурка в майке и узорчатых шортах.       Юнги фыркает и меняет полосу движения. — Ага, ну уж нет. Чонгук отвечает за музыку.       Намджун решительно использует свой средний палец, чтобы перетащить его очки вниз по переносице и смотрит на Юнги с недоверчивым взглядом. — Что правда? Или это ты просто не доверяешь моему музыкальному вкусу? — Саундтрек из Братства кольца — хоть и отличный саундтрек, —добавляет Юнги, когда Намджун открывает рот, чтобы поспорить, — но это не лучшая музыка для путешествий. Особенно для четырехлетнего ребенка.       Намджун надевает свои очки обратно. — Ладно, честно. Окей, Куки, что у нас есть?       Только после четырнадцатого трека Мистера Виггла и его веселой звериной группы Намджун достает наушники, которые лежат в подстаканнике между ним и Юнги.       Юнги хлопает его по руке, не отрывая глаз от дороги. — Не смей. — Юнги. Юнгз. Юнги-Юн. Я сейчас умру. Если мне придется слушать еще один ремикс Ba Ba Black Sheep, я выпрыгну из этой машины. — Он говорит шепотом, чтобы не вызвать у Чонгука беспокойства. — Мне так жаль, что ты умираешь, — в его голосе нет ни капли сожаления, — но ты выслушаешь… Джун-а, убери руку с дверной ручки! — Хёёёёёёёёёён! — Намджун драматично вопит.       Юнги закатывает глаза на мгновение дольше, чем необходимо, и снова сжимает руль. — Не хёёёёёнкай мне тут, ты дурачок. Это всего три часа езды, теперь сядь прямо, держи руки на коленях, и если ты собираешься открыть рот, используй его только для пения.

***

      Намджун в конечном итоге засыпает на третьем часе поездки. Но его iPhone подключен к машине, воспроизводящей плейлист Spotify из песен фильмов Диснея в качестве компромисса. Уголки губ Юнги приподнимаются в улыбке.       Чонгук так же спит в позе, которая похожа на Намджунову. Голова откинута назад, рот открыт, ноги расставлены.       Юнги наклоняется вперед и немного убавляет громкость. Он тихонько напевает следующую песню, протягивая руку, чтобы разгладить футболку Намджуна, у него на животе. — О, это любовь…ммммммм

***

— Осторожнее с его головой—       Намджун едва не задевает спящего Чонгука о дверной косяк. Он кидает Юнги классическое " упс?", прежде чем осторожно уложить Чонгука на маленькую двуспальную кровать. — Невероятно, все еще пытаешься размозжить голову нашему ребенку, — шипит Юнги, присаживаясь на край кровати, чтобы накрыть Чонгука одеялом. Намджун негромко возмущается. — А кто это уронил его на голову в прошлом году?       Юнги безразлично пожал плечами. — Он упал в бассейн. — Не глубокий бассейн. — Бассейн все равно остается бассейном.       Чонгук глубже зарывается в постель, утыкается лицом в подушку и сжимает в кулаке одеяло. Его волосы шевелятся от мягкого ветерка потолочного вентилятора, и Намджун ожидает, что утром у него будет какая-то впечатляющая причёска. Его щеки и кончик носа слегка загорели после полудня на пляже, но он вернулся в пляжный домик с широкой улыбкой на лице, так что Намджун знает, что его это не беспокоит.       Юнги нежно откидывает челку со лба. — Спокойной ночи, крольчонок.       Он кивает Намджуну, и они выходят из комнаты. Намджун ударил локтем по выключателю, и комната погрузилась в мягкое сияние полной луны. Он украдкой бросает последний взгляд на Чонгука, уютно устроившегося под простыней, и улыбается, прежде чем закрыть дверь.       Пляжный домик принадлежит Сынри, вернее, последнему кавалеру Сынри («он музыкант, Намджун. Боже, то, что он делает своими пальцами!» — Намджун отчаянно скучает по тому времени, когда их отношения были сугубо профессиональными). Он находится прямо на берегу моря на своем собственном участке земли, поэтому Намджун знает, что у парня есть какие-то серьезные деньги. Но он был достаточно любезен, чтобы предложить его (или, по крайней чтобы смягчиться перед беспрестанно хлопающим ресницами Сынри), когда он услышал, что Намджун планирует поездку на побережье со своей семьей.       Семья…       Намджун бесцельно следует за Юнги на кухню, просто ради того, чтобы следовать — как на последнем году учёбы. Тогда его друг спросил, почему он берет так много уроков живописи, которые на самом деле не имеют ничего общего с его предполагаемой профессией, он рекомендовал ему отказаться от этих дополнительных факультативов, чтобы у него была более легкая учебная нагрузка.       Но Намджун сказал, что хотел бы расширить свои художественные занятия, и он не возражал быть немного более занятым, чем его сверстники в выпускном классе.       Он ничего не сказал о маленьком, сварливом, испещренный пятнами краски старшекурснике, который посещал все уроки живописных классов.       И когда друзья или соседи по комнате приглашали его куда—нибудь, он отказывался, он был слишком занят, ему нужно было закончить проект, он чувствовал себя нехорошо, и они ему верили, пока не находили его в компании Юнги, в маленькой угловой каморке в старинном здании Искусств, лежащим на животе и рассматривающим последний набросок Юнги- и пару наушников, которые они делили между собой.       Ну, оглядываясь назад, возможно, это было не ради того, чтобы следовать. Возможно, это было что-то другое. Что-то, о чем Намджун не хотел слишком глубоко задумываться. Это то, что привело их сюда в первую очередь.       Их отношения были немного напряженными после того, когда Юнги исчез в ночь, когда скульптура Намджуна «Голод» была представлена публике. Юнги проводил поздние вечера и ночи с Чимином, и когда он был дома, Намджун обычно уходил в свою студию.       Все стало лучше, когда Намджун присоединился к галерее Ли Ан, но только сейчас. Теперь Юнги всегда первым отворачивается, это то, чего никогда не было раньше. Количество раз, когда они касаются руками, кистями рук, голенями тоже резко упало. Улыбка Юнги немного натянута, и Намджун ненавидит, ненавидит, НЕНАВИДИТ-себя за это.       Он хотел бы вернуться в то время, когда он делал свой проект и убил бы его. Спрятать удушающее чувство в груди. Проглотить этот голод. Это было бы лучше, чем эта смерть. Эта медленная мучительная смерть потери его… Потери Юнги.       Но когда он смотрит, как Юнги идет на кухню, достает ящик соджу Бог знает откуда и манит его свободным пальцем на террасу, Намджун чувствует, что они справятся.       Юнги сворачивается калачиком в шезлонге, помня о нежности нижней части его бедер (неудачный солнечный ожог, который Намджун не— «Извините, у меня гены гребаного снеговика! Не все такие чертовы крекеры, как ты, Джун!» — Жаль, что Юнги никогда не был из тех, кто мог бы просто лечь и успокоиться.). На нем одна из старых толстовок Намджуна, но она так испачкана краской, что Намджуну кажется, будто Юнги забыл о ее происхождении.       Он передает Намджуну бутылку за горлышко, как только снимает с нее крышку. Они легко звякнули бутылками, прежде чем глубже погрузиться в свои кресла и уставиться в звездное ночное небо. Рука Юнги сжимает стакан, и Намджун понимает, что ему нужна художественная пастель.       Обычно Юнги и Намджун прекрасно справляются с тишиной. Несмотря на обвинения Юнги в том, что Намджун — болтун, он довольно тихий. («Задумчивый», — говорит Юнги. — «Погруженный в себя, » — парирует Намджун.)       Но сейчас Намджун сделал бы все, чтобы нарушить молчание. Поэтому он открывает рот— — Ты знаешь, какого цвета люди?       Намджун моргает, он поворачивеат голову, чтобы удержать взгляд Юнги. Он проверяет емкость бутылки Юнги, пока ищет слова. — Цвета?       Юнги кивает и делает глоток, прежде чем пояснить.  — Да, как будто, знаешь, когда встречаешь человека, и можешь сказать, что он красновато-коричневый или перванш. — Это… Эта штука, где ты можешь сказать шестнадцатеричные коды, когда видишь определенные цвета? — Нет, — Юнги растягивает слова, вздыхая, как будто Намджун намеренно ведет себя невежественно. Он ставит пустую бутылку и открывает другую. Намджун щурится на брошенный напиток и думает о том, чтобы противостоять Юнги в этой довольно быстрой скорости, с которой он пьет. — Ну типа, — Юнги слегка машет руками. Верный признак того, что он расстраивается. — Это их цвета. Это они. Просто всякий раз, когда я вижу их в своей голове, они для меня такого цвета. Это больше ощущение, чем, э, э… — Реальная логическая мысль и связь? — Намджун предлагает.        Юнги указывает горлышком бутылки на Намджуна. — Ага. Вот это. Почти. Это скорее их… идентичность, я полагаю. Я не уверен. — Он поднимает стакан и делает большой глоток.       Намджун наблюдает за его шеей, за движущимся кадыком, потом отводит глаза и снова принимается потягивать свой забытый напиток. — Так приведи мне пример. Какого цвета Чонгук? Каковы его «цвета идентичности»? — Намджун не использует кавычки, но он уверен, что Юнги слышит их по тону его голоса.       Он угадывает правильно, когда чувствует, как Юнги отвечает ему на периферии. — Красный.       Намджун фыркает. — Дьявол       Юнги смотрит на него. — #801818.       Намджун закатывает глаза. — Ты же знаешь, что это дерьмо ничего не значит для меня. Я работаю с серыми и бежевыми, и если я чувствую себя особенно исследовательским, немного слоновой кости. — Это больше похоже на… — Юнги скорчил гримасу, извлекая гласную и вглядываясь в небо в поисках подходящего примера для Намджуна. — Ты знаешь цвета дома Ланнистеров. Вот этот красный.       Намджун снова закатывает глаза, едва не вызывая головокружение. — Круто. Я в восторге. Это все? — Заткнись. И чёрный. — Дарт Вейдер. — Иди нахуй. — Наш сын суперзлодей. Я гордый отец. — Намджун вытирает воображаемую слезу. — И золотой. — Юнги тянется за другой бутылкой. — Хах.       Намджуну не нужно оглядываться, чтобы понять, как самодовольно выглядит Юнги. Но он делает это в любом случае. Он вытянул ноги на низкий столик перед ними. Бутыль ненадежно примостилась у него на коленях, он положил руки на живот. Поза победы.       Он открывает глаз и смотрит на Намджуна. Его голова откинута назад, поэтому он смотрит вниз, создавая образ человека, который выглядит так, как будто он только что показал Роял флэш.* Намджун жалеет, что нашел его таким…притягательным. — Подходит, да? — Заткнись. — Намджун краснеет и прячет это в следующем глотке. — Какие цвета у Чимина? — Бляяяя, я не знаю, — Юнги почти закончил третью бутылку, и Намджун уже слышит это в его голосе. Его слова менее четкие и отрывистые, все сливается, как краски на палитре. — Как #3a1c71, #d76d77 и #ffaf7b? Какая-то идеальная ерунда с восходом солнца? Фиолетовый, розовый, оранжевый… — Звучит довольно романтично. — Намджун допивает бутылку. — Я тебе сейчас по жопе дам.       Намджун берёт ещё одну бутылку и открывает её.        — Не думал, что тебе нравятся восходы, — говорит Намджун, решительно отказываясь смотреть на Юнги, когда он говорит — Для меня ты больше похож на… Ночную сову.       Юнги пожимает плечами. — Утро классное. Объяснение слабое, но Юнги на четвертой бутылке, а Намджун не хочет ковыряться в собственных доводах, поэтому он тоже пожимает плечами и подносит бутылку к губам. Затем, — А каких цветов я?       Должно быть, в Намджуне есть что-то саморазрушительное, раз он задает такие вопросы. Что-то глубоко внутри него, что просто хочет видеть, как он истекает, истекает, истекает кровью. Намджун чувствует, как у него дрожат руки, и прячет это за очередным глотком, которым почти допивает бутылку. Его сердце колотится как сумасшедшее, и в течение минуты он не слышит ничего, кроме этого. Далекий плеск волн о берег, стрекотание сверчков, жужжание фонаря на крыльце, жужжание кондиционера— всё стихло, кроме биения его сердца.       Юнги открывает рот и отставляет бутылку в сторону, и все внутри Намджуна, каждый мускул, каждая клетка, каждый атом внутри него замирает и становится по стойке смирно. — Я не уверен.       Тишина сохраняется, но на этот раз она тяжелая и покоится в ложбинке в груди Намджуна. Она не временная и более… Тяжелая. Намджун действительно не может найти слов. Она просто тяжелая. Она болит и смотрит на него. Это тянет его вниз. Он ставит бутылку между ног и подпирает подбородок руками. — Ох да? — Он отвечает, голос дрожит. Он готов свалить все на алкоголь.       Юнги кивает головой нелепым подергивающимся движением, которое обычно можно увидеть на птице, а не на человеке. Взбалмошно, нервный тик как подтверждение. Очень не похоже на Мин Юнги.       Нечестный, сердце поет Намджуну.       Пьяный, возражает голова Намджуна. — Ты пьян, — Говорит Намджун, поднимаясь на ноги. Его мама всегда говорила, что он глупый интеллектуал и следовал за своей головой чаще, чем за сердцем. — Я — да, а каково твое оправдание? — Фыркает Юнги.       Намджун поднимает глаза с места, где он наклонился, собирая бутылки. — Пардон?       Юнги поглаживает себя сложа руки на собственной груди, через толстовку Намджуна. Его взгляд прикован к линии неба и моря. — Ничего. Забудь.       Намджун легко вставляет горлышки пустых бутылок между пальцами-жалкая имитация объятий любимого.  — Давай, Хен, пойдем спать.       Юнги искоса смотрит на него.  — Не пытайся меня опекать. Я взрослый человек. И если я хочу упасть в обморок на этой классной, блять веранде, я это сука сделаю. — Боже мой, не могу поверить, что воспитываю двух четырехлеток. — Пошел ты, — ухмыляется Юнги. И это достигает его глаз, превращая их в полумесяцы. Его губы изгибаются, открывая верхнюю линию десен, и это решительно непривлекательно, но Намджун чувствует, что его сердце бьётся чаще второй раз за эту ночь. Он делает мысленную пометку погуглить об аритмии позже.       Намджун всегда знал, что он рождён, чтобы свершать. «Рождён свершать». Банально, глупо, но точно. Намджун не совсем верит в Бога, но он верит во что-то. Какая-то космическая сила, которая создавала все с намерением. И он верит в это, потому что верит в себя и свое призвание.       Каждый атом, молекула, клетка в Намджуне держались вместе, чтобы он существовал, как творец. Созданный чтобы создавать.       Он помнит, как родился, и в течение последующих недель и месяцев ничего не делал, только проводил кончиками пальцев по лицу матери.       Он помнит, как манипулировал тяжелой кожей отцовского лица, играя с его формой и текстурой.       Он помнит, как держал Playdo, песчаную игрушку своих дошкольных дней, грязную пластиковую текстуру, и разбивал ее о стол, работая над ее желаемым дизайном.       Это не совсем трагическое существование, это не пьеса Шекспира или древнегреческая трагедия. Но теперь, глядя на улыбку Юнги знал, что он никогда не сможет воссоздать ее. Это, и ощущение в груди. Знал, что он никогда не захватит такого кровотечения, обнаженное чувство и не поместит его в какой-нибудь камень или глину, или грязь… Это существует в единственном числе, отдельно от любых и всех других трагедий.       Голод — это самое близкое, что Намджун когда-либо испытывал в этой жизни. Может быть, если он снова родится Богом, он снова попробует свои силы в этом чувстве и попытается сопоставить его немного больше с мучительной болью в животе, а не болью в глубине себя.       Почти забытые бутылки звякают у него в руке, и Намджун жалеет, что не напился.       Жаль, что боль в груди не вызвана алкоголем и что утром, когда он проснется, она пройдет. Но алкоголь — это всего лишь бальзам, причем неэффективный.       От Юнги нет лекарства. И, Намджун был достаточно глуп, чтобы понять это и влюбиться в него.

***

— Это такое клише, даже для тебя, Джун. — Юнги держит Чонгука на коленях, сидя на единственном стуле в тату-салоне, который не занят мастером или клиентом. — Из нас двоих ты больше походишь на стереотипного «замученного художника», — огрызается Намджун, морщась, когда игла снова жужжит на его бицепсе. Татуировщик аккуратно размазывает излишки чернил тканью, прежде чем продолжить работу. — По крайней мере, я не похож на статиста из «Сынов Анархии».       Намджун опускает подбородок и пытается поймать взгляд татуировщика. — Не могла бы ты сказать ему, чтобы он уважал твою работу? Разве он не невероятно груб?       Минджи одарила Намджуна зубастой улыбкой и вернулась к работе.  — Он твой муж. Скажи ему сам.       Намджуново сердце сжимается, но он подыгрывает. — Буть вежлив, — Просит он у Юнги, и он просто, просто подмигивает ему.       Юнги ерзает на стуле, уголки его рта опускаются. Он крепче обнимает Чонгука за талию, и четырехлетний мальчик просто позволяет себя обнять, довольствуясь тем, что обвел кроличьими глазами тату-салон. — Мне казалось, ты говорил, что солнца будут твоими последними?       Намджун дотрагивается свободной рукой до татуировки на затылке. — То же самое ты сказал о своем якоре. Но гвоздику ты сделал только в прошлом месяце. — Гардения, — возражает Юнги. — Прошу прощения? — Слово выходит после протяжного шипения от боли. — Это гардения. — Повторяет Юнги.       Намджун закатывает глаза. — Да, гардения, конечно, какая разница. Я к тому, что ты отказался от своего слова о последней татуировке, так что нет причин, тому чтобы твоя задница переживала за мою. Кроме того, — улыбается Намджун, до зубов, он знает, что Юнги эту улыбку терпеть не может, — моя симпатичнее.       Теперь очередь Юнги закатить глаза.  — У тебя на руке чертова чайка, Намджун.       Намджун пожимает плечами, насколько это возможно одной рукой.  — Это то, что сказал Чонгук, когда я спросил его, что я должен набить. — Татуировка должна иметь смысл, Намджун. — Как твой садовый цветок? — У цветка есть значение. Мне… Это немного связано с моим новым произведением.       Намджун удивлён. — Ох, правда? — Ага.       Юнги снова берет Чонгука на руки и кладет подбородок между шеей и плечом Чонгука, фыркая в чувствительную кожу, пока Чонгук не хихикает и не пытается вывернуться.       Намджун знает, что лучше не совать нос не в свое дело. Если он делится, то Юнги остается молчаливым. Он снова обращает свое внимание на Минджи, всё ещё работающую над очертаниями Чайки. — Ты должен покрасить волосы в белый или серый, чтобы быть совсем как чайка, — усмехается Юнги.       Намджун проводит свободной рукой по волосам ( — #ce2029, — вспоминает он слова Юнги, — огненно-красный) и действительно думает об этом.  — Думаешь? Время для перемен?       Юнги пожимает плечами, внезапно впадая в апатию.  — Это зависит от тебя.       Минджи откидывает волосы за плечо, это чудесная смесь голубых, зеленых и фиалковых русалочьих чешуек, отражающих солнечный свет.  — Я думаю, это будет хорошо смотреться. Ты всё равно будешь выглядеть, как горячий папочка. Вы оба.       Намджун рассмеялся бы над выражением лица Юнги, если бы не пытался привести в норму собственные ошеломленные мышцы лица. — Горячий папочка? — Наконец-то пищит он.       Минджи пожимает плечами. — Конечно.       Намджун обменивается взглядом с Юнги, но полностью теряет самообладание, как только они встречаются глазами, и фыркает в кулак. Юнги прячет свою улыбку в волосах Чонгука, его глаза полны веселья.       Шум тату-машинки прекращается, когда Минджи перемещается, чтобы изменить наконечник. Намджун пользуется случаем, чтобы вытянуть руки и взглянуть на новые чернила. Он ловит взгляд Юнги. — Тебе это нравится, Куки? — Намджун поворачивает руку под неудобным углом, чтобы Чонгук (и Юнги) могли посмотреть.       Чонгук качает головой вверх и вниз и почти касается чувствительной кожи кончиками пальцев, прежде чем Юнги захватывает его руку между своими. — Ай, не трогай пока, малец. Папе будет больно. — Блять, — Минджи шипит, склонившись над инструментом. Чонгук смотрит на Юнги, и Намджун слышит, что Юнги произносит «плохое слово», прежде чем обратить внимание на татуировщицу. — Все хорошо? — Мой наконечник загибается, мне придется посмотреть есть ли у Хёны какие-то запасные наконечники. У неё должны быть, но мне потребуется минута, чтобы найти, — Она встает с табурета и кладет свою машинку на металлический стол, который напоминает Намджуну мебель из морга. — Надеюсь, тебя не поджимает время, — бросает она через плечо, направляясь в заднюю комнату. — Нет! Нет! — отвечает Намджун. Он смотрит на Юнги. — Я могу поехать домой на автобусе с Чонгуком, если тебе нужно идти. — Идти куда? — Юнги достает телефон и дважды пытается ввести пароль. — Разве у вас нет планов на сегодня с Чимином?       Юнги пожимает плечами. — Мы ничего не планировали. — Сегодня разве не пятница? — Проницательное наблюдение, детектив Конан.       После поездки на побережье всё стало… По-другому. И Намджун не знал, что именно не так. Он не уверен, что между ним и Юнги все по-другому, между Юнги и Чимином, или между Юнги и… Юнги.       Это тема, которую он не обсуждал с Юнги, и он уверен, что никогда не будет (если он не напьется до смешного… Чего он никогда не планирует делать снова. Он никогда не напивался так, как в ту ночь. На следующее утро он дал себе обещание.)       Он никогда не видел, чтобы Юнги вел себя так… Несмотря на то, что Юнги — художник, Намджун никогда не мог описать его как очень чувствительного. Или, по крайней мере, как того, кто говорит о чувствах. Юнги грубоват, колюч, но Намджун полагает, что это часть его обаяния.       Он говорит Намджуну то, что ему нужно знать, в нескольких словах, и всё. Но в последнее время… Всё изменилось. Всё не так, как было раньше. Не тогда, когда они добавили Чонгука в качестве третьего соседа по комнате, не тогда, когда возможности работы были брошены на их пороге и перевернули их жизнь вверх дном, не тогда, когда Чимин превратил три в четыре.       Намджун никогда не видел Юнги таким. Юнги проводит больше времени, глядя в пустоту, чем придумывая свои остроумные ответы. Он всё ещё присутствует для Чонгука, но он как будто хранит воспоминания, а не создает их.       Может быть, Намджун слишком остро реагирует. Может быть, это всё из-за его нового проекта, над которым он работал. Знакомства Намджуна в Ли Ан дали Юнги возможность представить свою работу на зимней выставке, возможно, самом популярном событии года в галерее. Это было честью, и Юнги был достаточно умен, чтобы с готовностью согласиться. Но теперь время поджимает, и у Юнги было меньше двух месяцев, чтобы закончить его произведение.       Но если кто и работал хорошо в стрессовой ситуации, так это Юнги. — Ладно, ребята, я вернулась. Простите. — Минджи усаживается на табурет и начинает прикреплять новый наконечник к машинке.       Намджун бросает взгляд на пятно покрасневшей кожи на ее шее, рядом с её татуировкой королевы с бриллиантами. — Хёна тебе всё помогла найти, да? — Он с сомнением ухмыляется. — Заткнись, или я превращу твою чайку в голубя, — огрызается Минджи, вставляя иглу на место.       Улыбка Намджуна расширяется, и он снова открывает рот, чтобы сказать больше дерьма, когда— — У тебя будет время сделать это, когда ты закончишь?       Минджи поворачивается на стуле, чтобы взглянуть на изображение, которое Юнги вытащил на своем телефоне. Намджун обнимает Минджи за шею.       Это треугольник. С правой стороны линия его немного толще, чем две других. У Намджуна есть краткое воспоминание о математическом классе средней школы.       Это символ дельты.       Он всматривается в лицо Юнги. Но оно ничего не показывает, Юнги просто держит телефон в одной руке, а другой держит Чонгука на коленях.       Минджи равнодушно пожимает плечами, то ли не замечая заряженного воздуха вокруг, то ли не обращая на него внимания. — Конечно. Где ты думаешь это сделать?       Юнги постукивает по центру грудины уголком телефона. — Тут.

***

      Намджун находит сломанную левую руку на полу ванной, когда он входит туда в ту ночь.       Чонгук уже почти час плачет, безутешно, говорит ему Юнги. Намджун оставляет их, свернувшихся калачиком в кровати гоночного автомобиля Чонгука, и очищает сломанные части, осторожно собирая каждый осколок.       Куча бесцеремонно сваливается в мусорную корзину, и Намджун отворачивается от нее, когда закрывает дверцу шкафа.       Чонгук уютно устроился на груди у Юнги, а потертая футболка Юнги — Намджун щурится — потертая футболка Намджуна плохо заглушает его плач. Юнги отпускает малыша, когда Намджун опускается на кровать.       Намджун поджимает под себя ногу и тянется к Чонгкуку. Чонгук податлив в своих объятиях и сворачивается в объятиях Намджуна. Он утыкается лицом, покрытым соплями, в ямку на шее Намджуна, и Намджун кладет руку ему на затылок, нежно покачивая их обоих и бормоча какую-то тарабарщину.       Юнги лежит на боку, подперев голову кулаком, и смотрит на них темными глазами. — Ты поранился, Куки? — Тихо спрашивает Намджун, убирая челку со лба мальчика. Он пытается оторвать его от шеи.       Не успел он закончить фразу, Как Юнги уже качает головой. — Ну же, Куки. Что случилось? Малыш, почему ты плачешь? Хм? — Намджун целует Чонгука в висок и потирает спину. Еще один всхлип сотрясает тело Чонгука, и мальчик чуть не задыхается от рыданий.       Единственное, что Намджун может разобрать, это всхлипывающие извинения, которые Чонгук продолжает говорить его плечу. Он беспомощно смотрит на Юнги.       Юнги легонько похлопывает Чонгука по заднице, чтобы привлечь его внимание. — Скажи папе, что ты сделал, Чонгук. Освободись от этого, приятель.       Почти полчаса уходит на то, чтобы вытянуть эту историю из Чонгука, а потом успокоить его рыдания и уложить в постель. Юнги все время молчит, позволяя Намджуну взять ситуацию под контроль. Намджун целует Чонгука в голову и поправляет одеяло под подбородком, прежде чем выключить свет и последовать за Юнги в их комнату. — Ты был там, когда это произошло? — Спрашивает Намджун, закрыв дверь.       Юнги машет головой, откидывая одеяло. Он снимает носки, и Намджун старается не морщить нос, чтобы не испортить момент. — Я убирался на кухне. Должно быть, он нашел её в одной из коробок, которые мы оставили открытыми в чулане. — Имеет смысл. Я должен был распаковать их давным-давно. — Намджун стягивает рубашку через голову, и тянется к его вывернутому верху от пижамы, пальцами расстегивая джинсы. — Я позабочусь об этом завтра. Не хочу, чтобы он поранился.       Юнги молчит, пока Намджун заканчивает переодеваться и забирается в кровать, немного подпрыгивая, чтобы подвинуть Юнги в углубление в середине кровати. Юнги перекатывается на бок и смотрит на Намджуна, нос к носу, глаза на одной линии. Он чувствует, как липкие пальцы ног Юнги касаются его голеней, и пытается не вздрогнуть. — Ты расстроен? — спрашивает он.       Намджун качает головой, его волосы шуршат по подушке. — Нет. Это просто обожженная глина. — И это не ложь. Но это не вся правда.       Небольшая часть Намджуна рассчитывала на то, что эта рука протянет намного дольше. Даже когда Юнги уйдет к Чимину.       Боже, какая удручающе одинокая мысль. Намджун закатывает глаза, радуясь покрову темноты.       Снова тихо, и Намджун подумал бы, что Юнги заснул, если бы не белки его глаз, все еще видимые в лунном свете. — Ты сделал две руки?       Намджун должен был это предвидеть. Но он всегда плохо предсказывал будущее. — Ну, да… У тебя две руки.       Юнги переменил позу, шурша простынями и увлекая Намджуна в яму посередине кровати.  — Намджун, это немного.… — Жутко? — Одиноко.       Он пожимает плечами и пытается оставаться невозмутимым. Ничего такого, чего бы он уже не знал. Не новая информация. — Ты мой лучший друг, хён, — вздыхает Намджун, — я всегда буду хотеть, чтобы от тебя остался кусочек.       Еще одна смена позы, и Юнги кладет голову на подушку Намджуна. — Зачем?       Намджун сглатывает. — В напоминание о тебе. — Я здесь, идиот, — шипит Юнги на удивление злобно. — Зачем тебе вспоминать меня? «Потому что ты меня бросишь.» — Почти говорит Намджун. — «Ты оставишь меня одного.» Но вместо этого он пожимает плечами и одаривает его улыбкой, которая, как он надеется, более убедительна, чем кажется.

***

— Ты слышал что-нибудь о мемах? — Кричит Намджун с балкона, прокручивая ленту на Facebook.       Из кухни доносится безошибочный хлопок открывающейся бутылки вина, прежде чем Юнги отвечает.  — Что? — Мемы. Это как изображение с текстом или, — Намджун щурится на свой телефон, — иногда без текста. Но это как шутка, которую знает весь интернет.       Юнги проскальзывает в дверной проем, держа в одной руке два бокала, а в другой-бутылку вина.  — Очень миллениально.       Намджун забирает у Юнги стакан. Он ставит его на подлокотник кресла, сделав нежный глоток. Такой же нежный, как Ким Намджун. То есть… Не очень. Он проливает немного на свою куртку. Или, эм, это куртка Юнги? Он рискует взглянуть на своего хёна.       Он не заметил. — Почему мы обсуждаем мемы? — Юнги отхлебывает вино, которое грозит пролиться через край бокала. — Кто-то отметил меня в одном на Facebook — А? Один из твоих фанатов? — Юнги усмехается и снова пьет из своего бокала. — А как поживает твоя маленькая армия последователей? — Перестань произносить слово «последователи», как будто они паразиты. Они не все…       Юнги поднимает бровь. И, черт возьми, он хорош в этом. Намджун ерзает на стуле.  — Лунатики? — Подсказывает Юнги. — Фанатики, — считает Намджун.       Юнги пожимает плечами в манере «может быть, может быть.» — В любом случае, это мем, сделанный из одной из твоих картин. — Намджун протягивает телефон, но художник остается равнодушным. Так что Намджун читает вслух. — Мин Юнги, испортил картину. Называет это абстракцией.       Юнги хмыкает: — Какую картину?       Намджун слегка наклоняет телефон, щурясь на экран.  — Похоже на… злорадство.       Юнги кивает и делает еще глоток.  — Да, они были бы правы, — говорит он через край своего стакана.       Намджун хихикает и кладет телефон на столик. — Значит, вино для… Завтра?       Юнги не отвечает. Вероятно, потому, что он считает, что вопрос Намджуна был задан в основном для того, чтобы нарушить молчание между ними. Так и было. Потому что, конечно же, Намджун знал, для чего вино. Для завтра. — День открытия. Ты нервничаешь? — Вместо этого спрашивает он.       Юнги пожимает плечами, но наполняет бокал. — Чимин встретит нас там? Еще одно пожатие плечами. — Думаю, да. Я не знаю.       Намджун теребит ножку бокала, вонзая ноготь в выпуклость.  — У вас… Всё в порядке?       Юнги опусташает то, что осталось в бокале, кидая на Намджуна искусственный взгляд.  — У нас всё в порядке. У меня всё хорошо. У него всё хорошо. Мы в порядке. — Хорошо. Это хорошо.       Какое-то время единственные звуки между ними — шум уличного движения и глухой бас Fantastic Baby, доносящийся от их соседей наверху. У Юнги уходит десять минут на то, чтобы допить третий бокал и приступить к четвертому.       Намджун нервничает из-за такого поведения. Юнги никогда не был пьющим (слишком боялся потерять контроль), за исключением этих последних нескольких недель, когда кажется, что всякий раз, когда он и Намджун пытаются разделить момент, он становится пьяным.       Намджун смотрит на часы. Десять сорок семь. Он решает прервать Юнги, когда тот добирается до своего пятого бокала. Открытие галереи в шесть вечера — определенно достаточно времени, чтобы отоспаться — но Намджун не хотел искушать судьбу. Особенно когда в этом замешан Сокджин. — Джун-а?       Сейчас в голове Намджуна чудесное гудение. Статическое гудение, которое он связывает со сном или почти сном. Когда тебя вот-вот накроет сном, но кто-то зовет тебя по имени, и тебе приходится открывать тяжелые веки. — Мм? — Сколько стаканов он выпил? Он был слишком занят наблюдением за Юнги. Три или четыре? — Ты не спишь? — М-м. — Хорошо, мне нужно, чтобы ты кое-что выслушал. — Мм? — Цвета. Твои цвета. Я хочу рассказать тебе об этом.       Намджун поставил бокал на пол балкона и пристально посмотрел на Юнги. — Я думал, у меня их нет. — Конечно, у тебя есть цвета, Намджун, придурок. — Он говорит это так, будто не он дезинформировал Намджуна. Но это — Юнги, предпологает Намджун.       Он улыбается, откидываясь на спинку стула. — Хорошо. И какие же мои цвета?       Юнги теребит ножку бокала, потирая указательным пальцем его края. Нервный тик. Что-то вроде новинки у Юнги. — Смотри, — Юнги кивает головой на вид с балкона, и Намджун проследил за его взглядом.       Это просто Сеульский горизонт. Что-то, что является просто частью повседневной жизни Намджуна, что он принимает это как должное. Но что-то в голосе Юнги заставляет его остановиться, и действительно проникнуться.       Он занятой, он перегружен, словно экран. Миленько, конечно. Дух захватывает, разумеется. Но беспорядочный. Что-то идентичное шедевру. Синие, желтые, красные, оранжевые, фиолетовые, зеленые — все цвета под солнцем, каждый цвет в палитре Юнги, в его сознании, на дисплее под ними. — Вау, — говорит Намджун, немного задыхаясь, не уверенный в том, какую реакцию ищет Юнги. Он поворачивается к Юнги и замечает, что тот уже смотрит на него. — Да.       Глаза Юнги темные и непроницаемые, и он выглядит… Намджун думает, что он выглядит так, как чувствует себя Намджун. Как будто он бежал долгое время, только чтобы наконец остановиться и отдышаться. — Ты понимаешь? — Д-Думаю, да?       Качает головой. — Будь внимателен завтра, Намджун. Не проспи мой час. Не тогда, когда я, наконец, догнал тебя.       Юнги уходит первым. Он берет пустую бутылку вина (Намджун не помнит, как ее допил), оба бокала и оставляет Намджуна на балконе.       Его взгляд возвращается к горизонту, но мысли далеко-далеко.       Он, наконец, забирается в постель, когда края солнца начинают выглядывать из-за горизонта.

***

      Намджун думает, что он все еще немного пьян с прошлой ночи. Но ему удалось проснуться в восемь, поднять Чонгука, принять душ, а затем выполнить пару поручений, прежде чем подготовиться к прибытию в галерею к семи.       Он не видел Юнги весь день.       Каждый раз, когда он вспоминает прошлую ночь, его желудок делает странную вещь, он думает, что это может быть тошнота, но он не совсем уверен. Это напоминает ему о далеком прошлом, на выпускном курсе университета, где он должен был представить свой проект совету, чтобы иметь право на получение диплома. Весь день он был в ужасном состоянии, ничего не ел, грыз ногти до мяса. В какой-то момент он даже заперся в ванной комнате с работающими кранами в раковине и ванной, пока Юнги не удалось взломать замок и спасти его от панической атаки. — Намджун! Сюда!       Намджун слегка дергает Чонгука за руку и ведет их обоих к приветливому голосу. Они пробыли в галерее ровно столько, что кто-то успел взять их пальто, и прошли мимо, по крайней мере, двух подносов с закусками. — Джентльмены, это Ким Намджун, один из наших уважаемых скульпторов. — Чхве Сын Хен кладет руку на плечо Намджуна, представляя его своим коллегам. Намджун делает все возможное, чтобы не сбросить её, пожимая приближающиеся руки. — Намджун-щи — единственная причина, по которой Мин Юнги согласился вступить в наши ряды.       Намджун неловко смеется, смущенно размахивая руками. — Или это как-то связано с тем, что Ли Ан — всемирно известная художественная галерея. Я очень сомневаюсь, что это было связано со мной.       Чхве Сын Хён похлопывает Намджуна по плечу, и Намджун чуть не прогибается под действием силы. Чхве Сын Хен имел телосложение телохранителя. — Чепуха, без твоей рекомендации мы бы никогда не узнали о таком алмазе в необработанном виде, каким является наш Мин Юнги. — Я рад, — скромно отвечает Намджун. В темных закоулках сознания он слышит, как Юнги драматично давится. Эта мысль вызывает кривую улыбку на его губах. — Так много его работ было показано сегодня вечером? Я должен сказать, мне очень интересно взглянуть на этого человека-загадку. — Одна из дам прихорашивается так, словно она тут лучше всех. Ожерелье, которое висит у нее на шее, могло бы оплатить все обучение Намджуна в колледже. Он старается не ненавидеть ее за это. — Так и есть! Все в западном крыле нарисовано Мин Юнги, — Чхве Сын Хён наконец убирает руку с плеча Намджуна. — Намджун-щи, почему бы тебе не показать Ё Дживон-щи галерею? В любом случае, ты лучше всех разбираешься в его произведениях.       Намджун практически чует внимание репортеров и журналистов, обращенных к их небольшой группе. Отношения между «признанным скульптором Ким Намджуном и художником Мин Юнги» только недавно стали любимыми для прессы. Он старается не показать дискомфорта, когда предлагает свободную руку Дживон. — С удовольствием.       Они делают первые несколько шагов в тишине, пока Ё Дживон не смотрит вниз на другую сторону от Намджуна и улыбается Чонгуку, который идет (так хорошо, как он может) в ногу с Намджуном. — А это кто? Твой протеже?       Намджун смеется, притворяясь веселым. — Это мой сын, Чонгук. — Он нежно сжимает руку Чонгука. — Чонгук-а, поздоровайся.       Чонгук смотрит на даму широко раскрытыми глазами и застенчиво склоняет голову.       Ё Дживон хихикает, очарованная. — Я понятия не имела, что ты женат! — Намджун ловит ее взгляд на своем безымянном пальце, и ему приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза. — Я не женат, — отвечает Намджун быстро и, слава богу, он натыкается на Сокджина прежде, чем Е Дживон успевает открыть рот. — Эй! Джин! Я хочу тебя кое с кем познакомить! — Так что с его стороны было немного некрасиво сваливать Ё Дживон на Сокджина, но эй, отчаянные времена. И Намджун действительно не был рожден социализированным, в любом случае.       Чонгук немного спотыкается, пытаясь поспевать за торопливым шагом Намджуна, так что Намджун просто поднимает его на руки, осторожно расчесывая любые морщины на мини-смокинге Чонгука. Он хватается за руку Сокджина, оттаскивая его от компании, с которой он болтал с очаровательной улыбкой. — Сокджин, это Ё Дживон-щи, она — фанатка работ Юнги. Ё Дживон-щи, это — Ким Сокджин, друг и менеджер Юнги. — Скорее его обеспокоенная и низкооплачиваемая няня, — Сокджин тянется к ее руке, — рад познакомиться с вами. — Затем он улыбается, и Намджун практически слышит, как мозг Ё Дживон замирает, когда она воспринимает шедевр, которым является всё существо Сокджина. Намджун старается не чувствовать себя слишком самодовольным, наблюдая, как её внимание полностью отворачивается от него.       Он прижимает Чонгука немного крепче к себе и собирается приготовить довольно приличное оправдание, когда— — Хорошо, что ты нашёл меня, Намджун, я как раз собирался показать Чон Джи Хуну и его труппе одну из лучших работ Юнги, и мне бы хотелось, чтобы ты пошёл со мной. У тебя есть определенный способ читать неуловимого Мин Юни, которого нет ни у кого из нас.       Намджун думает о Юнги, лежащем дома без штанов, поедающего из пакета креветочные чипсы, когда он выпивает, смотря Coffee Prince. Конечно. «Неуловимый.» — Наверное. Думаю, я мог бы пойти с вами. — Ё Дживон-щи, я был бы рад, если бы вы присоединились к нам, — Сокджин предлагает ей руку, и она принимает ее, хихикая.       Намджун сдувается. Он должен был знать, что Сокджин будет иметь несколько тузов в рукаве. Вот тебе и избавление от толпы. Он ставит Чонгука на ноги, берет его за руку и неохотно идет за несколькими (p.s.: большим колличеством) гостей.       Галерея действительно впечатляет. И Намджун знает, что при других обстоятельствах он наслаждался бы гораздо больше. Например, если бы Юнги был здесь с ним, или если бы он даже отвечал на звонки Намджуна, сообщения и голосовые сообщения. Это было одно из их любимых занятий. Ходить по большим галереям и насмехаться над претенциозностью половины произведений искусства, пить шампанское из тонких стеклянных бокалов, смотреть, сколько закусок они могут взять, пока охрана не попросит их уйти.       Теперь это работа. Это была работа и раньше; Сынри и Сокджин были очень непреклонны в отношении того, чтобы Намджун и Юнги выходили в свет, чтобы их имена и лица были в газетах и журналах, продвигали свои произведения, хвастались крупным коллекционерам. Но это реальная работа. Надевая фальшивую улыбку, а затем не в состоянии закатить глаза с Юнги за спиной их последнего спонсора. На самом деле нужно правильно произносить названия закусок, но Юнги здесь не для того, чтобы неправильно произносить имя, тем самым раздражая Сокджина. Не имея возможности проверять свой телефон каждые пять минут на сообщения от Юнги, жалующегося на то, что новый художник пытается добиться его благосклонности.       Но могло быть и хуже. По крайней мере, Юнги тут вроде как… В духе или что-то в этом роде, поскольку это его шоу. Многие произведения на стенах Намджун узнает, он видел их наполовину законченными, прислоненными к стенам их квартиры или засунутыми в какое-то место в студии Юнги.       Намджун не торопится, идет медленно, чтобы полюбоваться ими.       Он был абсолютно честен, когда на вопрос: «Кто ваш любимый современный художник?» отвечал « Мин Юнги». Люди воркуют и издают «оууу», но он серьезно. Юнги — самый талантливый человек, которого он когда-либо встречал. В отчетах Намджун обязательно отмечает, что талант не всегда приходит в совершенстве. Талант, в случае Юнги, идет рука об руку со страстью. Намджун видел, как Юнги два дня не ел, потому что он был так занят своей работой. (Намджун полагает, что талант может идти рука об руку с глупостью.) Талант также означает мужество; мужество поделиться частью того, чем вы не на сто процентов удовлетворены. Именно по этим причинам Намджун рассматривает Юнги как своего любимого художника. Это, и его прекрасные глаза.       Искусство Юнги с самого начала всегда что-то пробуждало в Намджуне. С тех пор, как он впервые увидел его висящим в витрине их художественного зала, за пределами его скульптурного курса. Потом, когда он улавливал только обрывки, скетчи в уголках блокнотов, салфеток из кофейни, подарочных чеков. Внезапно искусство Юнги и чувства, которые оно вызывало в Намджуне, стали своего рода нормой. Намджун научился жить с этим, он не привык к этому, ни разу, но это стало приятным чувством.       То чувство, когда вы на свидании со своим предметом обожания. Быть с ними не менее волнующе: держась за руки, обмениваясь поцелуями, обмениваясь взглядами, — но вы с ними каждый день, и в этом есть своя нежность.       Чонгук бросает вежливые, равнодушные взгляды на каждую вещь, которую он не узнает, но он тянет Намджуна за руку и указывает, отвлекая внимание Намджуна от его внутреннего монолога, когда он видит одну из картин Юнги. Затем что-то шевелится в Намджуне, и цикл продолжается.       Намджун ловит себя на том, что ищет Юнги, хотя это трудно, когда его друг едва ли выше пяти футов семи дюймов, и почти все гости ближе к шести футам. Тем не менее, он продолжает искать знакомый пучок светлых волос. (Последний из бунтов Юнги, который он устроил чтобы позлить Сокджина. Все сработало так, как он хотел. Сучка.) — Намджун, — зовёт Сокджин из-за поворота. Его голос разносится, поэтому ему не нужно кричать, Намджун слышит его громко и ясно. Он крепче сжимает руку Чонгука и ведет их через широкий дверной проем в следующую комнату, где Сокджин ждет его со своей группой.       Когда он входит, Сокджин в центре внимания — …его последняя работа. Он возвращается к своему любимому материалу, акрилу, а также к своему любимому стилю, абстрактному.       Ё Дживон изящно поднимает руку, прижимая локоть к боку. — У неё есть название? Рядом с ней нет надписи. — Ах, да, извините. Произведение было закончено в последние минуты. У нас не было времени… — Голос Сокджина стихает, когда Намджун поворачивается лицом к картине.       Сначала, он испытывает волнение. И это потрясает его до глубины души. — …Юнги признался, что был вдохновлен такими чувствами, как близость, обожание и преданность при создании этого произведения, — Сокджин подмигивает кому-то в толпе, но Намджун не поворачивается, чтобы посмотреть, кто это. — Он привёз её сегодня днем. Он говорит, что это называется «Его».       Слышится ропот. Много перешептывований. Может быть, из-за названия. Но большинство из них — из-за самого произведения. Это потрясающе. Любой может это увидеть.       Это неописуемо и существенно одновременно. Это возвращает Намджуна к тому моменту, когда он узнал, что человеческое тело сделано из той же космической пыли, что и Вселенная. Это что-то, что так же далеко, как и близко.       Текстуры напоминают Намджуну потрескавшиеся мраморные соборы и статуи, которые Юнги называет «пыльными», но мир в целом называет «древними». Намджун помнит, как в первые годы их дружбы говорил Юнги на ухо, продолжая говорить о необъяснимой и вечной красоте крошащегося мрамора, а Юнги смотрел ему прямо в глаза и называл его «чёртовым подлизой Фидия». Намджун был настолько ошеломлен тем фактом, что Юнги знал, кто такой Фидий, что не обратил внимания на оскорбление.        Часть картины приподнимается, а затем откалывается, придавая ей фрагментарный вид; она морщится на холсте, как золотая молния, яркая, как фары, идущие по противоположной полосе в глухую ночь. Есть пятна золота, бронзы и теплых апельсинов, которые поднимаются от картины, давая ей трехмерную жизнь, но они также щекочут память у основания черепа Намджуна.       Цвета… Некоторые из них такие, что кажется, что они не существуют на этом свете, и Намджун задается вопросом, как Юнги смог смешать мечты и звездную пыль вместе на своей палитре. По краям полотна невозможная синева, и это напоминает Намджуну чернильность сна, когда вы чувствуете, что начинаете просыпаться от сна, и вас обратно кидает в подсознание. Он сливается с цветом неба, когда солнце садится, и город—единственный свет, уничтожающий мир — такой меланхолический, огромный синий. Но затем картина меняет форму, и она кровоточит в разные цвета и чувства.       Она флуоресцентная — настолько флуоресцентная, какой может быть плоская краска на холсте. Это катастрофа цветов, но все они дополняют друг друга, подобно тому, как толпы людей могут выглядеть как несовместимый шедевр. Намджун замечает зеленый, желтый, оранжевый, красный, фиолетовый—но они исчезают, как только он их видит, уже становясь другого цвета.       Они — любопытная, захватывающая дух смесь цветов и пигментов, и Намджун изо всех сил пытается понять знакомое чувство, которое они дают ему. Это похоже на чувство, которое он испытывает, когда пытается вспомнить определенное слово, или актера в фильме, или когда впервые слышит песню. Это ощущение, которое он ощущает на кончике языка и ладонях рук.       Будь внимателен завтра, Намджун.       Намджун замечает, что, если он покачнется, огни последуют за ним. Цвета меняются и светятся по-разному — они мерцают, как рыбья чешуя, и Намджун начинает думать, что Юнги на самом деле нашел способ обменять свою душу на двухунцевую бутылку звездной пыли.       Не проспи.       Кто-то тянет его за руку, и Намджун возвращается на Землю. Лицо Чонгука почти ничего не выражает, когда он смотрит на Намджуна. Он показывает на картину, стоящую почти на три фута выше него на стене. — Папочка. — Его голос едва слышен, но доносится до ушей Намджуна, как будто путешествует в ушах дым. Он душит собой. — Нет, Куки, это сделал папа. Не Папочка, — отстраненно отвечает Намджун.       Чонгук тянет снова, вынуждая Намджуна оторвать взгляд от картины. — Папочка, — снова говорит Чонгук, на этот раз более решительно. Его брови сведены вместе, и Намджун чувствует, как у него сводит живот. То же самое чувство он испытал, когда Чонгук заплакал в первый раз, когда увидел, как Юнги и Намджун дерутся, то же самое чувство он испытал, когда Чонгук засыпал с ними на кровати, а затем ускользал посреди ночи обратно в свою комнату, то же самое чувство он испытал, когда Чонгук держал их за руки и заставлял идти синхронно, когда они, наконец, добрались до парка. Не тогда, когда я, наконец, догнал тебя. Кусочки складываются в один с треском, и мозг Намджуна перегружен. Ты понимаешь?       Это город. Это цвета Намджуна. Это… Его… Это Его.. Это Намджун. — О нет, — раздается голос Сокджина, чистый и приземленный, посреди тумана Намджуна. — Эта штука не продается, простите, Ё Дживон-щи.       Затем в животе Намджуна появляется ужасное чувство, которое необъяснимо говорит ему повернуться в сторону. Волосы на затылке встают дыбом, и он готовится к худшему. Он видит вспышку золотых волос. Темные ресницы Адониса, скулы, которым позавидовал бы Лисипп, полные персиковые губы. Он помнит, как Сокджин подмигнул в начале — до того, как его мир перевернулся вверх ногами, тогда, кажется, уже вечность. Внезапно он точно знает, кому подмигивал Сокджин.       Чимин.       Его лицо — лишь оболочка от обычной наполненой обычным теплом и жизнерадостностью. Картина, кажется, высосала всю жизнь из его выражения и позы. Он стоит прямо, как шомпол, но Намджун видит, что кончики его пальцев дрожат, а блеск глаз выдает его. Он не статуя. — Я не знаю, как сильно это похоже на Чимин-щи, — Сокджин хихикает, но Намджун все равно съеживается, и Чимин, кажется, истекает кровью. Краска исчезла с его лица, и Намджун наблюдает, как быстро поднимается и опускается его грудная клетка. — Это не я. — Слова, кажется, больше для себя, чем для их аудитории. Это действует на него холодно, как удар океанской волны. Ему требуется лишь мгновение, чтобы прийти в себя, как полагается хорошо воспитанному человеку, и быстро выйти из комнаты.       Намджун толкает Чонгука в хватку Сокджина, прежде чем отправиться за Чимином, проталкиваясь через небольшие группы посетителей и официантов с их громоздкими подносами. — Чимин! — Намджун выбегает из дверей на улицу. Холод зимы ударяет Намджуна, как хлопающая дверь, но он едва чувствует это. Адреналин в крови делает его непобедимым на данный момент. Чимин в процессе передачи камердинеру его билета. Камердинер переводит взгляд с Чимина на Намджуна и обратно. Для постороннего это, вероятно, выглядит совсем по-другому. Какая-то романтическая исповедь. Просьба «не уходи». Но это не так. — Чимин, я…       Чимин отпускает камердинера, прежде чем повернуться к нему лицом. И Намджун замолкает в глупом молчании. Это не то, чего он ожидал, но это то, что он должен был предвидеть.       Чимин улыбается.       Конечно, прекрасный, вдумчивый, идеальный, мечтательный Чимин улыбается. — Я… — снова пытается Намджун, — я не знал. И Чимин смеётся. Улыбка приятная, мерцающая, Намджун знает, что это очаровало Юнги. Но это раздражает Намджуна, и он стыдливо отворачивается. — Но я знал. — Чимин снова улыбается, но на этот раз, похоже, улыбка вот-вот сорвется. — До Свидания, Намджун. Попрощайся за меня с Чонгуком, пожалуйста. — Чимин-        Намджун даже не знал, что он хотел сказать. Но Чимин сказал вместо него, снова. — Сделай его счастливым, Намджун.       Появляется камердинер с машиной Чимина, тот садится и уезжает, не оглядываясь.

***

      Намджун снова входит в галерею и чувствует, что он плывет. Его голова легка, но сердце тяжело, что кажется странным. Его голова должна работать усиленно, чтобы обработать все эти новые открытия. Но он не может сосредоточиться на чем-то одном. — Намджун! — Сокджин никогда не будет кричать, это неприлично для джентльмена, но он не выше резкого шипения. Именно этим тоном он снова зовёт Намджуна. — Намджун! — Теплая рука обхватывает большой палец Намджуна, а солнечный свет падает на его тело. Он наклоняется и прижимает Чонгука к груди. — Что это, черт возьми, было? — Но он быстро берёт себя в руки. Он бросает взгляд через плечо, чтобы проверить и посмотреть, кто подглядывает за их разговором. — Не хочешь объясниться? — Снова пытается он. Намджун игнорирует его. — Где Юнги? — Сокджин вскинул руки в раздражении. — Это я и хотел спросить. Не мог бы ты объяснить, почему я не видел твоего партнера по преступлениям последние шесть часов?       В этот момент толпа раздвигается, показывая хрупкого мужчину в черном, плохо выглаженном костюме с выбеленными волосами.       Они закрывают глаза. И Юнги смотрит на него.       И Намджун, отдавая должное многим годам знакомства с Юнги и умению читать его, сразу же понимает этот взгляд.        Это был взгляд, которым Юнги одаривал его после лекций о различных художниках эпохи Возрождения, после того, как он впервые научил его менять лампочку, после того, как объяснил Намджуну что делать с налогами, показав ему, как водить пером.       Юнги смотрит на него, и Намджун слышит с полной ясностью:       Теперь ты понимаешь?

***

      Намджун в спальне, когда слышит, как открывается входная дверь. Его рубашка наполовину расстегнута, а черный галстук свободно болтается на шее вокруг воротника. Он говорил по телефону с Сокджином в течение двадцати минут, но когда он слышит небольшой щелчок замка, скользящего на место, он убирает телефон из места между плечом и ухом в ладонь. — Я слышу его… Да… Пока, Хен.       Он считает пятнадцать шагов по плитке. Достаточно, чтобы попасть в комнату Чонгука, прежде чем упасть на мягкий ковер.       Намджун проверяет время на своем телефоне (02:06), прежде чем заблокировать его и бросить на неубранную кровать, чтобы взять позже.       Юнги сидит на краю кровати Чонгука, одна нога подогнута под себя, другая свисает так, что упирается в ковер. Он проводит рукой по волосам Чонгука, достаточно легко, чтобы не потревожить спящего ребенка.       Намджун прислоняется к дверному косяку, но ничего не говорит.       Юнги нарушает молчание, не оглядываясь. — Он порвал со мной. — За таким заявлением обычно следует одна из усмешек Юнги, но не в этот раз. В его тоне слышится лишь легкое отвращение к самому себе, но полное согласие. Как будто он знает, что это заслуженно.       Намджун продолжает молчать. — Я не хочу об этом говорить.       Намджун всё ещё ничего не говорит. — Я иду спать. — И после этого Юнги наклонился, чтобы поцеловать Чонгука в голову, он откидывает челку назад, чтобы его губы могли коснуться бледной кожи лба Чонгука.       Юнги старается не задеть Намджуна, когда проходит мимо него, чтобы выйти из комнаты, но Намджун все равно дрожит от необъяснимого волнения. Это то, чего он никогда не мог понять, но он всегда чувствует это, когда Юнги особенно трудно и он испытывает терпение Намджуна. — Обычно, ты не такой беспечный, — отвечает Намджун. Обычно ты не такой бессердечный, думает Намджун.       Юнги останавливается. — Я знаю.       Намджун втискивается в кровать Чонгука в ту ночь в одежде, которую он носил в галерее, и просыпается с, расстрепанными ото сна, волосами сына во рту и камнем в сердце.       Но и с трепетом.       Намджун чувствует движение.       Он прячет улыбку в волосах Чонгука.

***

      Чонгук хочет покормить уток, так что Намджун и Юнги идут с ним гулять в воскресенье. Они хватают наполовину заполненный пакет рисовых шариков, надевают свои тяжелые зимние пальто и устанавливают беззвучный режим на своих телефонах, чтобы их не беспокоили.       Они идут в парк вместо того, чтобы поехать. Они не были в машине все вместе с галереи. На самом деле они не были вместе нигде после галереи, кроме квартиры. Но когда-то маленькое пространство никогда не казалось таким огромным. Намджун чувствует, что в его доме живет призрак, а не его давний лучший друг; призрак, который доедает рамэн, никому не говоря, ударяет локтями по любой твердой поверхности, и в стрессе поправлят слегка застрявшие ящики.        В молчании у Намджуна есть много времени, чтобы подумать. И он думает, что мог бы понять причины действий Юнги. Юнги, который обычно прибегает к тайным и подлым действиям, объявил десяткам людей о содержимом своего сердца.       И Намджун это понимает. Или думает, что понимет. Это что-то большое, настолько, что это не может быть проигнорировано. Нельзя запихать под ковер. Это всё подрывает. Это разрушительно. И Юнги, в истинном стиле Юнги, погасил бы это. Утопил бы прежде, чем выпрыгнуть за борт.       Но исключая то, что он не мог. Намджун знает, каково это — чувствовать что-то настолько большое (он бросает взгляд на Чонгука) — в этот момент все становится черно-белым. Либо с ним, либо без него.       Поэтому Юнги, вооруженный знанием, что его природа — молчать, сделал прямо противоположное и заявил.       Это было разрушительно. Но это был катализатор, необходимый каждому, чтобы подстегнуть следующее начало. В конечном счете это было скорее небрежно, чем расчетливо. Но что такое искусство без некоторой небрежности?       Намджун протягивает мешок с рисовыми шариками Чонгуку, чтобы тот опустил в него руку. Другая его рука крепко зажата в руке Юнги.       Чонгук бросает уткам особенно большой кусок рисовых шариков, и они убегают, прежде чем понимают, что нет никакой реальной опасности, и возвращаются.       Намджун видит перед собой его дыхание и гадает, что за стая глупых уток торчит здесь в такую ненастную погоду. Но он благодарен.       Чонгук хихикает, когда небольшая драка вспыхивает между утками над определенно большей кучей рисовых шариков. Он смотрит на Намджуна, чтобы увидеть выражение его лица, и Намджуну не нужно заставлять себя улыбаться. — Можно одну?       Намджун спохватывается прежде, чем пытается обменяться ошеломленным взглядом с Юнги поверх головы Чонгука. Юнги все равно смотрит на воду. — Вот что я тебе скажу, — Намджун присел на корточки рядом с Чонгуком, отставляя мешок с рисом в сторону. — Если ты сможешь поймать одну, мы можем оставить её себе.       Чонгук расплывается в широкой улыбке и убегает к стае уток. Они вразвалку уходят, некоторые даже убегают, чтобы избежать юного террориста, идущего им навстречу.       Намджун забирает пакет и оборачивается, чтобы найти скамейку. Он бросает еще один взгляд в сторону Чонгука, прежде чем вынуть книгу из кармана пальто и открыть ее на странице, которую он отметил.       Вскоре к нему присоединяется Юнги. Он расправляет салфетку, которую достает из кармана брюк, и достает синюю ручку, нацарапав что-то на тыльной стороне ладони, чтобы убедиться, что чернила пишут, прежде чем прикоснуться к мягкой бумаге.       Некоторое время так тихо, оба они бессознательно по очереди проверяют Чонгука и его бесплодные попытки поймать утку.       Намджун читает одну и ту же строчку по крайней мере пять раз, прежде чем ему удается нервно взглянуть на Юнги. Он сгорбился, сосредоточившись на салфетке, на мизинце синие чернила, и Намджуну кажется, что они есть и на внутренней стороне запястий.       Грудь Намджуна делает забавное маленькое сжатие, и он должен фактически физически закалить себя для приближающихся бабочек. Его желудок начинал тревожно трепетать всякий раз, когда он оставался наедине с Юнги в течение длительного времени, и этот — не исключение.       Намджун чувствует такое головокружение, какое бывает, когда стоишь в очереди на американские горки. То, чего вы ждете, но в то же время хотите покинуть корабль и остаться в безопасности на земле. Это стремление быть неуравновешенным, но и оставаться таким же. Это странное чувство, но у Намджуна все равно сводит желудок. — Я, наверное, понял это раньше. — Нарушает молчание Юнги, но не отводит взгляда от рисунка. Намджун будто слеп, не понимая, говорит ли Юнги с ним. — Не в колледже, Господи, какой же ты был ужасный. Но определенно до Чонгука. Возможно в ту ночь… Со включенной водой.       Намджун ничего не говорит, не пытаясь вывести Юнги из транса. — В любом случае, я ничего не сделал. И я убрал эти чувства. И я забыл об этом. Или на самом деле, это неверно. Я не забыл об этом, но притворился, что забыл, и это помогло.       Намджун думает о золотых волосах, длинных ресницах, пухлых губах. Лисипп. — Но это было глупо. Я был глуп. Я и сейчас глуп, неважно. — Рука Юнги застывает над салфеткой, и он вертит ручку в пальцах. — Просто постоянство меня чертовски пугало. Не потому, что я не хотел постоянства, а потому, что хотел. Хотел, неважно. И я просто не знал, насколько это реально. И я не хотел вписывать себя в эту картину, в эту жизнь, если однажды все это у меня отнимут.        Спустя пару мгновений молчания, Намджун подумал, что Юнги окончил монолог. — А теперь? — Намджуну не нравится, как звучит его голос, хриплый и испуганный. Он знает, чем закончится эта история. Он видел, как она закончилась в галерее, но его голос все ещё дрожал, и руки дрожали.       Раздается яростное кряканье уток, Юнги и Намджун поворачивают головы, чтобы найти Чонгука и его стадо. Он все еще усердно работает, тщетно пытаясь загнать их в загон, чтобы он мог схватить их, пока одна неудачливая утка не будет поднята. — Я люблю тебя, Намджун.        Вот оно. Юнги любит Намджуна. Без церемоний. Без фейрверков. Без специальных жестов. Просто двое мужчин, на скамейке в парке, наблюдающие за утками.       Намджун поворачивается к Юнги и ждет, пока тот ответит тем же. — Я влюбился в тебя в тот момент, когда тебя вырвало на собственные колени. — На этот раз его голос звучит гораздо увереннее.       Юнги отшатывается и засовывает салфетку в карман. — Ты такой, блин, мерзкий.       Намджун улыбается, нежно и влюбленно. Он проводит минуту, рассматривая пейзаж наслаждаясь моментом. Юнги свернулся калачиком справа от него, как будто они были в Сибири. Кончик носа у него ярко-красный, а темные круги под глазами похожи на синяки. Но он чертовски великолепен, и Намджуну больно от этого. — Я люблю тебя, хён. — Фу. — Юнги гримасничает и снова смотрит Намджуну в глаза. Но он позволяет, чтобы одна из его рук оторвалась от колена. Небольшое предложение. Запрос. Намджун хватает её.       Намджун позволяет несколько секунд тишины и размышлений, прежде чем его нетерпеливая потребность дразнить Юнги в любой момент дня выигрывает битву его воли, и он бубнит.  — Честно говоря, ты чертовски плохой художник, если пытаешься быть реалистом.       Юнги ощетинился, и Намджун почувствовал, как его пальцы напряглись в руке, и, о боже, это прекрасное чувство — быть в такой связи. — Заткнись, свой грязный рот, мальчишка, — беззлобно огрызается Юнги. — Заткни его. — Улыбка на лице Намджуна должна быть подлой, чтобы соответствовать словам, выходящим из его рта, но Намджун знает, что она смехотворна. Он не удивится, если будет выглядеть полностью и невероятно захваченным. — О, Боже мой, ты так и будешь невыносимым, — жалуется Юнги, но берет Намджуна за щеки, проводит большими пальцами по его носу и губам, раздвигает их и проводит подушечкой пальцев по ряду зубов Намджуна.       Намджун наклоняет голову и целует запястье Юнги, там, где чернила оставили на нем пятна. — Блять, да, я буду. Привыкай.       Юнги извивается, убирая запястье от губ Намджуна. Он щелкает Намджуна по щеке, но тычет большим пальцем в увеличивающуюся ямочку на щеке. — Полагаю, мне придется.       И Намджун доволен.

***

      Чонгук возвращается домой без утки. Но день не полностью провален. Они возвращаются в квартиру чуть позже восьми, после ужина чачжанмёном. Намджун несёт Чонгука на спине, мальчик отключается, и Намджун кладёт его на кровать, в то время как Юнги крутится вокруг, нервный от того, что Намджун, кажется, собирается разбить голову ребенка о кровать. — Ты такая наседка, — поддразнивает Намджун приглушенным шепотом. Он закрывает дверь в комнату Чонгука и вслепую ищет свет в коридоре. — А ты неандерталец, — шипит в ответ Юнги.       Намджун неожиданным смелым движением обнимает Юнги за талию и прижимает к груди. — Но ты это любишь. — Слова не такие уверенные, как действие. Слова все еще звучат чудесно и волшебно спустя пару мгновений.       Юнги закатывает глаза и подыгрывает. — Я люблю тебя. Есть разница.       Намджун усмехается, бессознательно сжимая руки.  — Едва ли.       Он опускает голову и ртом прижимается к полыхающему Юнги, целуя его в висок.       Юнги уворачивается, без энтузиазма убеждает себя Намджун. — Боже мой, ты такой чертовски ловкий. Все твои прошлые отношения потерпели неудачу из-за непредумышленного убийства удушением? — Заткнись, ты же знаешь, я никогда ни с кем не встречался. — Намджун может сунуть руки под мышки Юнги и злобно впиться в них пальцами. — Подожди… подожди, никогда? — Юнги прижимает руку Намджуна к своему боку и вертит телом, пока запястье Намджуна не достигает максимальной гибкости, и он с шипением отдергивает их. — Никогда? Я думал—       Намджун пожимает плечами и прислоняется к стене, стараясь выглядеть беспечным. — Конечно, я ходил на свидания. Но я никогда не был типа… Отличным.       Злая улыбка появляется на лице Юнги, и он ухмыляется Намджуну. — О, Боже, я твой первый парень?       Намджун стонет и отталкивается от стены, он торопливо убегает в спальню. — А что, я не прав? — Юнги с чертовски ехидной усмешкой идёт за ним в спальню. — Сладенький, маленький, невинный, — Намджун фыркает, — девственник Намджун — — А вот это, вообще-то, ложь! — Намджун закатывает глаза. Он поворачивается на каблуках и смотрит на Юнги. — Вообще-то, давай обсудим это. — Намджун, я действительно не хочу говорить о твоем сексуальном мастерстве. — Юнги теребит свою рубашку, прежде чем подойти к комоду и поискать пижаму. — Заткнись. Я говорю о… Ну, ты знаешь… Тогда… — Намджун делает смехотворно неопределенный жест рукой, и Юнги посылает ему очень не впечатленный взгляд. — Нет. Я реально не знаю, — Юнги вытаскивает одну из старых фланелевых рубашек Намджуна, которые он конфисковал пару месяцев назад как «рабочую рубашку», но она даже не покинула их квартиру. — Я говорю о том разе, когда мы переспали. — Ах, это.       Намджун тихо фыркает. — Это? — А что ты хочешь обсудить? — Восклицает Юнги, немного раздраженный. Намджун делает движение, чтобы закрыть двери. — Ну… Почему? — Он застегивает кардиган потуже поперек его тела и скрещивает руки. Юнги садится в ногах их кровати, и Намджун подумывает присоединиться к нему, прежде чем рухнуть. Он оставляет между ними расстояние в фут. — Я не знаю, — И Юнги действительно кажется сбитым с толку. — Тогда это казалось хорошей идеей. — Он трет глаза костяшками пальцев и отказывается смотреть на Намджуна, который отчаянно пытается прочесть что-то на лице Юнги. — Юнги… — Начинает Намджун, задыхаясь и неуверенно. — Это меня заебало.       Настрой был убит. Он определенно умер. Но лампа в углу все еще излучает теплый свет, город все еще вибрирует и живет за окном, и Чонгук мирно спит в соседней комнате.       Юнги пренебрежительно фыркает, прежде чем заговорить. — Я знаю, ты не это хочешь услышать, но… Намджуни, я был пьян.       Будь Намджун на пару лет моложе, он бы сейчас закатил истерику. Он был бы убит горем и мстил. Но сейчас он другой, не такой, каким был пару дней назад. Его сердце в безопасности. — И что же изменило твоё мнение?       Юнги откидывается назад, опираясь на локти. Он сдувает челку со лба. — Ты просто… Не обращался со мной, как с дерьмом. Мои родители всегда так делали. Учителя, профессора, начальство, друзья. Черт, даже Чимин в какой-то степени. Как будто… Я был сломан и нуждался в починке.       Он поднимает глаза на Намджуна, и Намджун мельком видит, каково это — быть Юнги в последние несколько лет. Чтобы кто-то смотрел на тебя так.       Это поклонение герою? Это любовь? Обожание, что-то говорит ему, и его пальцы зудят. — Ну, это смущает. — Юнги наклоняет голову, ресницы тяжело опускаются на щеки. Редкое проявление застенчивости.       Намджун двигается, что является настоящим подвигом, пока он не оказывается над Юнги. Руки прижимают Юнги к кровати, так что ему некуда больше смотреть, кроме как на него. — Хей.       Уголок рта Юнги приподнимается. — Хэй. — Ты… Ты мне правда очень давно нравишься. — Намджун устраивается на нём; пуговица на джинсах Юнги впивается в кожу вокруг пупка Намджуна. — Ага. — Юнги ему улыбается, чтобы Намджун понял, что он шутит. Он поднимает руку, чтобы провести ею по растрепанной челке Намджуна («#C4C4C4», — прошептал Юнги, когда Намджун впервые покрасил её, прикасаясь к ней, как к звездной пыли). Это чувство, будто он сел на мель. Намджун делал это бесчисленное количество раз с Чонгуком, видел, как Юнги часто делал это с ним. Но почувствовать это… Это совсем другое дело. У Намджуна сводит живот. — Однажды я заставил тебя смеяться на заправке, в которую мы ходили, чтобы поесть рамен в перерыве между уроками, и ты фыркнул лапшой через нос. — На носе Юнги появились морщинки от воспоминания. — А потом, в тот же день, ты ругал моего профессора за «неудовлетворительно», которое он мне поставил в середине семестра.       Юнги усмехается. — Ты заслужил пятерку, он просто вел себя как придурок. — Мне это в тебе нравится. — Намджун сгибает локти и глубже погружается в объятия Юнги. — Мне нравятся твои желтые и красные. Твои черные, розовые и зеленые… Ты не сломанный, хён. Ты идеальный. Юнги корчится. — Я тупой.       Намджун открывает рот, чтобы возразить, но Юнги подскакивает и хватает его верхнюю губу между своими. Он засасывает её в рот, одновременно меняя позу. — Я глупый, — опять говорит Юнги, как только он оседает на верхней части бедер Намджуна, — Я так долго ждал. — Всё хорошо, — потому что так и есть. Прошлое не имеет значения. Будь то красивая картина, или прекрасная скульптура, они тускнеют перед будущим. Перед тем, что предстоит пережить. Вечность безгранична. И Намджун знает это, а значит всё хорошо.        Он оставляет поцелуй на середине груди Юнги и Юнги возвращает услугу. Он наклоняется, покусывая подбородок Намджуна, прежде чем прижаться открытым ртом к его губам. — Сними футболку, — шепчет он, скользя языком в рот Намджуна.        Что Намджун с готовностью выполняет.

***

— А «Оскар»… За лучший мультфильм… Достанется…"Цветение»! Чонгуку Ким и Фрэнку Ривера.       Камера поворачивается, чтобы запечатлеть выражение лица молодого победителя.       Ким Чонгук выходит на сцену в оцепенении, на его лице застыла недоверчивая улыбка. Перескакивая через две ступеньки, он теребит галстук и манжеты на запястьях. Он ждет, пока его напарник закончит свою шутливую благодарственную речь, прежде чем шагнуть вперед и нагнуться, чтобы говорить в микрофон и обратиться к аудитории. — Ох, вау, эмм… — Он тяжело вздыхает в микрофон, — Честно говоря, я не думал, что это произойдет, поэтому я не готовил речь или что-то еще. — Камера обозревает публику, ловя вежливые улыбки и идеально ухоженные взгляды голливудской элиты. — Я просто чувствую себя таким счастливым. Я хочу поблагодарить мою команду аниматоров, которые помогли мне воплотить мои первоначальные эскизы в жизнь. За то, что поверили в мое видение и дали шанс двадцатичетырехлетнему парню, только что закончившему диснеевскую стажировку. Спасибо нашему замечательному актерскому составу, без ваших усилий это не воплотилось бы в жизнь. Моему мужу — из зала раздается возглас, и камеры бросаются на поиски его источника. — Тэхён, спасибо. Я люблю тебя. Саранхэ. Ты верил в меня, и теперь я должен тебе пиццу. — Раздаётся смех.        Чонгук снова глубоко вдыхает. — Моим родителям. Папа и… Папочка… — Он качает головой, словно что-то решая, и переключается на родной язык: — Слов недостаточно. Вы, ребята… Пожертвовали многим ради меня, вы научили меня всегда следовать за своими амбициями, вы показали мне, что такое настоящая любовь — и без этого, «Цветение» никогда не стало бы чем-то большим, чем глупая мечта маленького мальчика. «Цветение» основан на вашей жизни и вашей истории любви. Спасибо, что поделились со мной. Я люблю вас обоих. Очень сильно. Спасибо. — Он улыбается, очаровательно, мило и нежно, и снова переходит на английский. — Спасибо вам.       Он покидает сцену под оглушительные аплодисменты и возвращается на свое место, принимая поцелуй от Тэхёна в щёку.       За много миль от туда Юнги выключает программу и улыбается Намджуну.