Урок демонологии

позор и унижение

Сама никогда не перечила мне, просто старалась касаться Возлюбленной — меня это очень раздражало обычно. Я зорко следил за тем, чтобы Возлюбленную никто не обижал. Я выбрал самое безопасное место, установил множество датчиков, замкнул круг интересов и сам выбирал пищу для моей Возлюбленной. Сама не возражала, она просто искала то, что доставит Возлюбленной удовольствие. И каждый раз подводила её — хлёсткие слова, обидные прозвища, физическое воздействие ждало Возлюбленную, если она отходила далеко от меня. Однажды даже, благодаря Саме, у нас вышел нелепый казус. О, как я был доволен и горд — я купался в чувстве позора, стыда и унижения. Это был наилучший подарок, который Сама могла сделать мне — насытившись, я с радостью обнаружил, что мои когти стали длинней, крепче, густая шерсть на загривке стала жёсткой и могла выгибаться гребнем, а хвост сшибал сразу нескольких противников. — Ну, вот видишь, никому ты не нужна, — радостно заявил я тогда Возлюбленной, — они все — твои враги. Только я с тобой. Мы им ещё отомстим. А сейчас не надо — ты же знаешь, что бывает, если ты сделаешь что-нибудь не так? Ты помнишь? Вот-вот. — Я достал шкатулку и протянул Возлюбленной, — это мой дар тебе. Теперь ты сможешь видеть сны и наяву тоже.       Грелль редко смотрел на небо в Департаменте. Если он хотел отдохнуть, то он шёл к большому камину, всё остальное время он бывал занят. Правда коллеги во главе с Уилли часто попрекали его тем, что занят он ерундой всякой, но это ничуть не умаляло удовольствия от его занятий. Он любил театр, любил совершенство и красоту. И он не мог вспомнить ни одного момента, когда он смотрел на небо…       Мадам с её манящим запахом пленила его. Он шёл к ней настолько близко, насколько она позволяла ему. Чуть позади, чтобы ласкать взглядом изгиб её шеи, видный из-под коротких ярко-алых волос. Чтобы вслушиваться в мягкий перестук их каблуков — ему казалось, они стучат в унисон. Чтобы беречь её от чужих глаз, чужих ушей, чужой воли. Пока он шёл рядом с ней, ни одна живая душа не могла бы к ней приблизится, ибо его темный плащ развевался по ветру и дышал тленом. Она остановилась, и он почти прижался к ней:       — Ты видишь, сколько на небе звёзд? — спросила она. — Кажется, древние греки поселили богов на небо. Представляешь, это древние Боги, которые смотрят на нас сейчас? О чём они думают?       Грелль взглянул на небо. Темное, не бархатисто-глубокое, как бывает августовской ночью в полях, разбавленное светом скупых газовых фонарей, оно всё равно было покрыто яркими холодными веснушками звёзд. Ему приходилось напрягать зрение, чтобы увидеть все эти звёзды, но его глаза не были для этого предназначены — маленькие острые осколочки, рассыпанные по небу, ускользали, мерцали и растворялись под его пристальным взглядом…       Сейчас, находясь в библиотеке, он оглядывался и не видел ни одного окна. Прекрасные витражи, сквозь которые сочился дневной свет или свет сумерек, были глухими — сквозь плотные мутные стёкла нельзя было рассмотреть пейзажа за окном, нельзя было увидеть небо, траву, зелень. Он рванул в офисную часть, где народа было много больше, чем в Библиотеке. Жнецы расступались, из окон в пол в холле лился ласковый ясный свет, свет солнышка. Он посмотрел в эту сторону и увидел… Эти окна были похожи на панели. Солнца не было — одно только голубое ясное небо, всевозможные облака и ясный свет.       — Уилл! — Сатклифф ворвался в кабинет к другу.       Уильям медленно поднял голову и недовольно приподнял бровь.       — Уилл, ты видел когда-нибудь здесь солнце? А звёзды? — Грелль с надеждой всматривался в лицо начальника. — Ты ведь часто проводишь здесь время, пишешь, управляешь жнецами. Здесь много окон. Скажи мне, что там, за стенами Департамента? Как он выглядит? Есть ли у нас здесь Солнце?       Ти Спирс задержал долгий нечитаемый взгляд на лице Алого.       — Диспетчер Сатклифф, — медленно, растягивая удовольствие на длинной Ф, произнёс он, — у вас нет работы? Чем вы заняты? — Уилл нахмурил брови и резко поправил очки, явно готовясь к длинной разоблачительной тираде.       Отыскав в лабиринтах департамента то место, которое именовалось кабинетом Грелля Сатклиффа, Алый жнец брезгливо оглянулся. Эти огромные панели не казались ему более красивыми и просторными — он видел узкие коридоры с бездушными картинами. Проверив, что на столе не появилось новых дел и беспорядок, который он оставил уходя, так и имел место быть, Грелль решил, что лучше уж сидеть в уютной просторной Библиотеке с её готическими сводами, с её мрачным очарованием старины, с её массивными витражами и дубовыми панелями на стенах. Еще раз заглянув в казавшееся раньше таким просторным окно, увидев там небо и облака, жнец поёжился и, взяв из стола разноцветные карандаши, покинул кабинет.       Вспоминая то, с чего всё это началось, как выглядело, Грелль удивился — его воспоминания не имели давности. Он помнил ясное небо всегда, помнил рассеянный свет, сумерки. Помнил свежий воздух и спокойный сон. Здесь не было выбора — только данность. В какой-то момент он оказался в Академии. Сколько было человек в его потоке — он помнил много, но как их звали и даже — был ли там Уильям, — он не помнил. Конечно, он прекрасно знал, что Жнецами становятся самоубийцы и догадывался, что он тоже является мёртвым самоубийцей. Но вспоминать, что именно сподвигло его к такому шагу, как он жил до этого, ему ни раз не пришло в голову. Грелль вообще предпочитал не хранить в памяти такой информации — его гораздо больше интересовали волнующие кровь образы, новые маски, удовольствие.       Какие-то детали всплывали внезапно, но часто они были настолько разными, что составить одну какую-то цельную картину из них было невозможно. Иногда ему казалось, что он бороздил с викингами просторы океана. Иногда он видел себя шикарной жрицей какого-то древнего культа. Порой чудилось ему, что был он рыцарем без страха и упрёка, а иногда — чувствовал он мозоли на своих натруженных руках служанки. Что было реально — ему часто было всё равно — он одинаково любил все образы, тем более развивать их помогала обширная библиотека и полный доступ.       Оглядев облюбованный уголок около камина, аккуратно заправив плёнки обратно в Книги, разложив все документы стопочками, Грелль с тоской оглянулся на витражи: даже любимое кресло не привлекало его сейчас. Монография Легендарного зазывно белела в свете живого огня. Грелль вздохнул, ещё раз оглядел уютное рабочее место и возник около двери Красной Леди.