Сборник имейджинов

      — Тогда меня! — Т/И сорвалась на крик, прервав рассуждения Имуги о том, что ему «вообще-то незачем спасать Ли Рана», потому что ему «плевать, кто умирает». Как бы девушка ни пыталась скрыть эмоции, возбуждённые внезапной догадкой, той самой спасательной соломинкой, за которой она шла к этому монстру, все последующие слова были произнесены тихим голосом, полным надежды, почти мольбы. — Тогда убей меня, но спаси его. Тебе ведь плевать, чью жизнь забирать, да?       Последний вопрос, переиначивающий сказанное Имуги, должен был растворить безнадёжное отчаяние, пропитавшее девушку насквозь. Он должен был источать сарказм и звучать с вызовом.       Должен был…       Но прозвучал так, как прозвучал, и только раздразнил змея.       Девушка смотрела в глаза Имуги, но ничего не видела. Не шевелилась. Не дышала. В голове стучало одно-единственное: «Спасти. Спасти. Спасти».       Она не знала, сколько прошло времени после озвученного самоубийственного предложения, но из оцепенения её вывел голос змея:       — Интересно, — он шагнул чуть в сторону, девушка невольно поймала это движение, и только тогда её взгляд сфокусировался. Теперь она смотрела ему в глаза по-настоящему, теперь она заставила себя вздохнуть. — Как это интересно. Мне нравится. Я спасу его, — заявил Имуги. Ни торжества, словно он лишь сжалился над ней, ни благородства, указывающего на то, что это был жест доброй воли, в голосе монстра она не услышала. Но услышала любопытство, так живописующе иллюстрирующее его «интересно». — Только у меня другое условие.       — Что угодно, — Т/Ф согласилась быстро, не думая.       — Ты пойдёшь со мной.       — Пойду, — снова между ответами меньше секунды.       — Будешь служить мне так же преданно, как ему, — чуть наклонил голову вбок.       — Буду, — это односложное согласие далось с заминкой, потому что Т/И знала: так, как Ли Рану, она никому в жизни не будет предана.       Имуги вытащил плод физалиса и протянул девушке. На земляную вишню он даже не смотрел — с полуулыбкой наблюдал за реакцией Т/Ф.       — Могу я попросить ещё об одном? — девушка опустила голову. Она примеряла роль покорного солдата, но перед тем, как окончательно сменить маску, ей придётся надеть ещё одну. — Позволь попрощаться.

***

      Он открыл глаза и сразу понял, что в комнате есть кто-то ещё.       С трудом Ли Ран повернул голову, хотя смутно знакомый аромат из прошлого выстроил образ Т/И ещё до того, как он рассмотрел девушку:       — Ты в порядке, — на выдохе, без тени улыбки на лице.       Ран больше ничего не сказал, сразу попытался встать и всего-навсего этой своей искренней заботой уничтожил все её заготовленные слова.       — Перестань, тебе нельзя! — растерялась девушка. В несколько шагов она пересекла комнату и села на постель, положив руку на грудь Ли Рану и удержав его от лишних движений. Несколько грубее, чем планировала. Разозлилась, потому что план держаться от него на расстоянии так же полетел в тартарары. — Тебе нельзя, — зачем-то эхом повторила она.       Т/И не могла убрать руку. Не только потому, что следила за тем, как лёгкие Рана наполнялись воздухом, отодвигая грудную клетку, и не потому, что она, заворожённая размеренными ударами, почувствовала, как бьётся сердце. Но и потому, что он накрыл её ладонь своею.       — Ты в порядке, — тоже повторил он и слабо сжал пальцы девушки.       У неё была заготовлена роль, но его неожиданная забота, столь желанные касания, на которые этот чёртов лис скупался всю жизнь, и нежная, интимная близость не позволили её сыграть. Он, обычно холодный и ядовитый, теперь пытался улыбаться и казался действительно успокоенным, только нижняя губа дрожала.       Ли Ран почувствовал, что что-то не так, когда попытался поймать её взгляд, но не смог. Т/Ф упорно отворачивалась. Аромат из прошлого ударил в нос, вскружил голову, становясь из сладковатого отталкивающе-приторным, тошнотворным.       — Дальше так продолжаться не может, — пересилив себя, Т/И аккуратно высвободила свою руку из руки Рана, возведя тем самым между ними тот невидимый барьер, который строила с момента, как он открыл глаза.       — В чём дело? — он насторожился, заподозрив что-то неладное. Злоба полыхнула в ещё не окрепшем теле, он бросил раздражённо. — Посмотри мне в глаза и объясни, о чём ты! — недовольство не оставило и следа былого беспокойства.       — Между нами всё конечно! — выпалила Т/И, испуганно подскочив с постели.       Она слишком хорошо понимала настроение лиса и слишком привыкла ему подчиняться, поэтому так быстро среагировала на последний приказ.       Она ждала, что он рассмеётся и в своей обычной манере сообщит, что кончать-то и нечего, потому что между ними ничего и никогда не было. Лучше бы он напомнил, что спас ей жизнь и насколько она должна быть ему благодарна.       Вместо этого он непонимающе моргнул, словно ребёнок, которому сказали новое слово, и чуть приоткрыл рот. Вместо этого обида наполнила его до краёв, а губа снова задрожала.       — Ты меня бросаешь? — его голос потерял силу.       Ряд смутных ассоциаций, вызванных вопросом, забрал силу и у неё, в качестве ответа Т/И отрицательно мотнула головой.       Пара мгновений, вспышка осознания, его печаль — и всё встало на свои места:       — Нет! — ужаснулась она, запутав себя и сбив с толку его.       В Лесу Измождённых Ли Ран признался брату, что больше всего боится быть брошенным. Ли Ён же в свою очередь не постеснялся поделиться с этим Т/И, когда они слегка перебрали и, задушевно беседуя, раскрыли друг другу пару секретов. Собственно, открытием для девушки это не было — слишком уж долго она была рядом с Раном.       Она заставила себя посмотреть на лиса и, вспомнив условие Имуги, обрела уверенность, чтобы разбить сердце самому дорогому человеку в своей жизни:       — То есть да. Я тебя бросаю.       Ран смотрел так, словно не понял или не услышал сказанного. Он искал что-то в чертах её лица, переводил взгляд с глаз на губы, шею, снова возвращался к глазам. И это было самым сложным — выдержать этот взгляд.       Т/И знала, что он никогда её не простит. Возненавидит? Да. Попытается убить? Скорее всего. Простит? Никогда.       Зато будет жить.       — Я не идиот, — Ран взял себя в руки, но всё же отстранился, словно от пощёчины. — Я спас тебе жизнь, ты должна быть рядом, пока я тебя не отпущу.       — Идиот, раз так считаешь, — Т/И стало легче, когда расстояние между их лицами увеличилось. — Не всё в этом мире крутится вокруг тебя. Очнись! Мать тебя бросила, отца ты и не знал. Брату… — девушка запнулась. Она знала, как Ран боготворит Ёна. Понимала, что дороги назад уже нет, но слова не желали срываться с языка. Она вздохнула, устало взмахнула рукой, сделала вид, что заминка нужна была исключительно для эффекта театральности. — Даже Ёну ты не нужен, он просто ищет свою девушку. Ищет уже тысячу лет, пока въедливый младший братец путается под ногами. А что касается меня, то свой долг я тебе уже отдала. Давно.       Она собралась уйти, но лис, будто почувствовал этот порыв и удержал её за руку. Навязчивый аромат становился всё невыносимее, Ли Ран стал дышать через раз, как-то глухо и рвано. Т/Ф смотрела, как его рука сжимает её запястье, чувствовала, как хватка становится сильнее. Было так больно, что сожми он ещё чуть-чуть — кость треснет, и Т/И уже потянула руку на себя, как Ран резко выпустил её:       — Азалии, — осенило его, в ту же секунду их взгляды пересеклись. — Так пахнут азалии.       «Твои любимые цветы», — чуть не сказала Т/И. Он, кажется, всё понял.       — Помнишь, — Ран смотрел в одну точку, на её руку, всё ещё хранившую его следы. Видел, как исчезали белые пятна, оставленные его пальцами. — Ты узнала, что мне нравится, как пахнут азалии. А когда Ён предал меня, когда боль и горе сжали горло так, что я не мог и не хотел дышать… ты принесла их, эти чёртовы цветы. Ты тогда сказала, что всегда любила меня, что любишь сейчас, и это не изменится, как не изменилась моя любовь к цветам, — Ран посмотрел ей в глаза. — Ты сказала: «Не веришь? Тебе ведь нравилось, как они пахнут? Сделай вдох и убедись, что нравится до сих пор». Тогда я вдохнул, убедился. Тогда я поверил, что ты меня никогда не бросишь. Тогда же я полюбил тебя.       Всё, что хотела Т/И после этого признания — бросится в его объятия, сжать крепко-крепко и никогда не отпускать.       Всё, на что она была способна — несколько быстрых шагов в сторону выхода.       — Ты забираешь у меня азалии? — не унимался Ран. Он поднялся на ноги. Вопрос остановил девушку уже на пороге.       — Твои любимые цветы, говоришь? — она чуть повернула голову, призвав все силы для того, чтобы не разреветься. — Я такого не помню.       — Теперь я ненавижу этот запах, — сказал Ран уже закрытой двери, но он знал, что Т/И услышала его.       Не только услышала, но и поняла, что теперь он ненавидит не только аромат азалий.