Дионис

      В это время в бесконечном полумраке тайного коридора Чимин и Хосок бежали, удаляясь всё ниже и погружаясь в холодную мглу царившего безмолвия. Внезапное движение внутри вертикалей, исходившее откуда-то извне и стряхнувшее слабым колебанием пыль со стен коридора, заставило их остановиться.       Они замерли и прислушались. Неразборчивые, мимолётные оживления башни прекратились.       — Наши мальчики расшумелись, — усмехнулся Чимин, отдавая должное их неудержимой буйственной страсти к разрушениям.       Хосока смутила его весёлость. Он напрягся. У него на душе было неспокойно. Зловещее наваждение преследовало его с того самого момента, как они разминулись с ребятами, словно интуитивно он ощущал предвестие или, быть может, отголоски непоправимой беды.       — Хочется верить, — проговорил он, — что эта тряска никак не связана с ними.       Чимин улыбнулся, чтобы немного успокоить напрасные беспокойства друга, ведь их парни, как и они сами, знают своё дело, и ни за что не позволят себе проиграть каким-то шавкам из ЧСВ. Они слишком самолюбивы, дерзки до свободы и ненавидят проигрывать. Хотя бы потому, что мальчишеское превосходство им этого не позволит. Их гордость попросту не допустит им смириться с участью проигравшего!       Но была в этой улыбке неуловимая натянутость, потому что Чимину тоже непросто было находиться в неведении, и отшучиваться от гнетущих мыслей — всё, что у него осталось, чтобы не терять самообладания.       — Расслабься, — как можно непринуждённей сказал он. — Зная их, можно только посочувствовать тем, кто встанет у них на пути. — Он сметливо блеснул глазами, взглянув на Хосока, и продолжил, нарочито подхлестнув его смущение: — Не переживай за Тэхёна. Кто-кто, а он непременно вытащит свою задницу из любой передряги, особенно, теперь, зная, что ты жив.       Хосок неодобрительно покосился на него, не выдавая своей робости, потому что Чимин мог бы придержаться деликатности и не заявлять о том, что ему прекрасно известно, за кого на самом деле с большим трепетом заходится в волнении хосокино сердце.       Он двинулся дальше по коридору, но неожиданно оцепенел, уставившись в одну точку. Его глаза выражали испуг, заставший Хосока врасплох, а рот приоткрылся в немом восклицании. Кровь застыла от вещего страха, взыгравшего в его жилах.       — Хосок? — Чимин настороженно нахмурился.       Он проследил за взглядом друга, но не смог разглядеть перед ним причину, что с такой резкостью и принуждением ошеломила его.       В нескольких метрах от них сидел большой чёрный ворон — не иначе, как вестник их неминуемой судьбы. Хосок не без трепета видел, как его маленькие острые глазки пронзали холодным свечением обступавший их полумрак. Птица терпеливо ждала чего-то, важно выпятив смольную пернатую грудь. Был ли этот ворон одним из его видений? Он сам себе побоялся ответить этот вопрос, но был уверен, что ворон не спускал своего напористого, вопрошающего взгляда с него и... ждал.       Наконец, ворон с шумом взметнулся под потолок, расправив широкие крылья, устрашающие глубиной неотъемлемого могильного веяния, какую приносит нечистый, зловещий дух, владея тайнами стольких смертей, и полетел прочь от них, мелькая в тусклых очерках подсветки коридора.       Хосок дрогнул, приступив вперёд на полушаг под натиском неведомой силы, толкнувшей его в спину. У него на лбу выступила холодная испарина и сердце обезумело от густеющего в груди потрясения и лихорадочно колотилось, разбивая его похолодевшее от ужаса нутро. Он чувствовал, как в нём кипел адреналин и пульсировало паническим эхом в висках.       В его глазах помутилось, голову закружило, но Хосок больше не находил себя. Он стал невменяемой субстанцией, всецело предавшейся инстинктивному желанию зацепиться за свою жизнь, потому что он чувствовал, как она покидала пределы его сущего, его настоящего, его...       Он падал.       Так, ничего не соображая, Хосок понёсся вперёд, в неизвестность. Он бежал за вороном, рассекающим воздух чёрными лезвиями крыльев, выкручивающим пируэты в просторе коридора и уводящим его своей незыблемо верной, знающей дорогой. Он бежал до тех пор, пока его лёгкие не начали пылать, а ноги одеревенели и перестали ему подчиняться.       И вот Хосок выбежал на середину пустой вытянутой площадки, сплющенной низким потолком. Он закрутился, растерялся, поддался охватившей его панике, потеряв из виду большого чёрного ворона, и вцепился в волосы на голове, как будто ища в них последнюю надежду, чтобы ухватиться за ещё один, полной жизни, вдох. Его притесняли неизменные, бесконечные, доводящие до помешательства голые, тёмные стены, покрытые затхлой плесенью и грибком. В них, как в пасти голодного зверя, проступали бездонные дыры новых и новых проходов.       Площадка, в центре которой метался в возбуждённом, тревожном припадке Хосок оказалось широким пространством подземной дороги, разбредающейся на немыслимое протяжение в обе стороны от коридора, из которого только что появился запыхавшийся Чимин. Он взволнованно окрикнул Хосока, совершенно заблудившегося в перипетиях реалии и метающего ошалелые взгляды по сторонам, в попытках отыскать что-то. Хосок судорожно, с безумным остервенением повторял «куда» и «что», но Чимин не настроен был разбираться в той чуши, что овладела его рассудком. Он подбежал к нему и обхватил руками его голову, заключив её в крепкий капкан, чтобы прекратить его нездоровую суетливость.       — Хосок! — взывал к нему он. — Хосок, очнись! Очнись и посмотри на меня!        Хосок упёрто косил взгляд, вырывался, и тогда Чимин не выдержал и повелительно рявкнул:       — Посмотри!! Посмотри мне в глаза! Какого хрена ты творишь?!       — Я не знаю! Не знаю!.. — завопил тот, отчаянно жмурясь. — Мне нужно найти...       Он сорвался до жалобного всхлипа.       Это был апогей его жалкой беспомощности к самому себе.       Чимин внимательно изучал его впалые глаза и видел, как проступают на бледной, мраморно холодной коже вокруг глаз затейливые тоненькие голубые венки. Он впал в иступлённую оторопь, когда Хосок отважился взглянуть на него воспалёнными красными глазами, сквозившими ничем иным, как затаившимся страхом и непониманием, молящим о милости указать на выход из коварной путаницы своего злостного воображения.       «Хорошо, что ты этого не видишь, Тэхён, — мельком подумал Чимин. — Это больше не твой Хосок».       Хосок так низко пал, что стал предметом неиссякаемой насмешки своих собственных галлюцинаций, измывающихся над его сознанием самыми испещрёнными способами. В нём — ни грамма теплящейся ясности, а безмятежность треснула под действием всепоглощающей тревоги.       Чимин дал ему время прийти в себя. Он держал его до тех пор, пока не увидел, что его безумство в глазах притупилось. Тогда он мягко сказал:       —Ты можешь сказать мне, что произошло? Что ты должен найти?       Хосок отрицательно повёл головой, отводя взгляд. Невозможно рассказать о том, чего сам не понимаешь. Это была одна из причин, почему Хосок продолжал молчать о своей неустойчивой психике. Чимин — всего лишь случайное, нежелательное исключение, которое однажды оказалось в ненужное время, в ненужном месте, приоткрыв тщательно уберегаемый ящик пандоры.       Чимин нашёл в себе смелость заговорить с Хосоком по душам, обращаясь к истокам давней нерешённой проблемы.       — Он ведь не знает, — издалека с утверждения начал он, холодным, но учтивым тоном обозначив серьёзность намечающегося разговора.       Хосок проигнорировал его.       — Ты не говорил Тэхёну о своих галлюцинациях, — упёрто настаивал на его внимание Чимин.       Ему было важно втянуть Хосока в разговор, чтобы добиться от него удовлетворяющих и веских объяснений, почему Хосок держит свои кошмары втайне от всех. Он не предоставил их тогда, когда Чимин, по просьбе Намджуна, спустился в гараж, чтобы из морозильной камеры взять льда для бара, и стал невольным свидетелем того, как Хосок сидел в дальнем углу, сжавшись в один нервозный комок, обхватив голову руками, и бормотал что-то под нос. Так пусть он разъяснит всё сейчас, потому что из-за своих галлюцинаций Хосок обречён был гореть и едва ли не умереть в том пепелище семьдесят лет назад! И у Чимина на сердце тяжкий предательский ярлык висит и совесть к покаянию клонит, потому что все они — те, кто выжил в том пожаре, — несли виновный крест, упрекая себя, что... не смогли, не спасли, что позволили ему умереть для них! Особенно страшно было смотреть, как исчезал Тэхён, тая в невозможном отчаянии вместе с пеплом, возносящимся к небу.       — Что ты хочешь от меня услышать? — раздражённо огрызнулся Хосок.       Его лицо исказилось недовольством и отвращением.       — Почему ты молчишь?       — Моё признание кошмары не излечит.       — Почему?       — Потому что я даже не знаю...       Хосок осёкся и поджал губы. У него был до боли жалкий и потерянный вид. Его невысказанные слова тучной досадой повисли в воздухе, потому что он не знал, чем вызваны галлюцинации, повторяющие из раза в раз один и тот же ад с непрестанными воплями, звенящими в ушах, раскалывающими голову надвое от острой боли, с замирающим страхом стремительного падения и душащим пожаром. Он не ведал, где зарыт первоисточник его страхов и не переставал теряться в догадках о том, какой смысл вложен в повторяющийся кошмар, который он переживает снова и снова, с большим ужасом и содроганием погружаясь в лоно его опасности. И этот ворон, который впервые чёрной молнией врезался в его сознание, нёс правдивое знание того, что было скрыто от Хосока таинством чьего-то наложенного запрета на разглашение ответов. Именно поэтому ему так важно было нагнать ворона, пусть даже если его призрак развеялся с первым свежим глотком воздуха, гуляющего по просторам широкой подземки.       Он чувствовал, что в момент его разгорающегося безумства внутри него что-то надломилось; что-то, что безусловно приводило его к определённой ясности своих мыслей, согревало непостижимым внутренним жаром его душу и ни за что не позволяло пасть духом. Хосок никак не мог услышать в ту минуту, с каким надрывом и безнадёжностью в пустоту выкрикивал имя Тэхёна Чонгук в нескольких десятках метров над хосокиной головой, когда его коварно ударил в спину, казалось бы, собственный страх падения.       Чимин, видевший его растерянность и туманную озабоченность, смерил свою пытливость и отступился от намерения докопаться до истины, потому что истина эта хранилась где-то очень глубоко под самой коркой хосокиного подсознания, куда не способен проникнуть лучик его здравомыслия.       Он сглотнул скверное чувство жалости к Хосоку и сказал:       — Пошли. Пора уже кончать бессмысленно блуждать по коридорам. Я чувствую свежий воздух. Здесь точно найдётся выход.       — Не туда, — тихо проговорил Хосок, обнимая себя руками, пресекая охвативший его озноб.       — Что?       Хосок не смотрел на Чимина, потупив отсутствующий взгляд в пол, и повторил размеренно измождённым голосом, точно тревога высосала все его силы:       — Выход в другой стороне.