Дионис

      <…>Захват был сильным и безоговорочным. Запястье Тэхёна мгновенно заныло непривычными покалываниями, пальцы понемногу начали неметь от того, что кровь перестала доходить до них в своём привычном темпе.       Несмотря на слабость, Хосок старался удержать руку Тэхёна рядом с своей обнажённой талией. Он чуть повернул голову, чтобы боковым зрением наблюдать за Тэхёном, который неотрывно и, казалось, без каких-либо эмоций смотрел на него. Лишь подрагивающие ресницы выдавали его участие в происходящем.       Оба замерли, словно обездвиженные куклы. Их взаимная многолетняя усталость внезапно сорвала пружину внутреннего напряжения и тело словно онемело в эмоциональном перебое. Хотелось смех смешать с порывистым рёвом, удариться головой о стену и прыгать, как полоумный, искусать губы в кровь и броситься в объятия другого… Хотелось жить и наложить на себя руки, ведь невыносимо же само противоречие: быть мёртвым и притворяться живым.       В молчании полумрака один не выказывал непонимания и осторожности, хотя не без сомнений старательно угадывал мысли другого. Дыхание обоих размеренное, беззвучное, лишь шорох слабых струй воды ворошил говорящую неподвижность двух обнажённых тел, облекая бесхитростную дрожь по коже в доказательство подлинной уязвимости действительности. <…>              У Хосока значительно понизилось давление, стоило им покинуть пределы башни. Он чувствовал себя вяло и изнеможённо; и без того бледная кожа приняла серый безликий оттенок.       По прибытии в «Дионис» Тэхён в строгой форме велел Юнги порыться в своих запасах и найти какое-нибудь средство, чтобы нормализовать состояние Хосока.       Сокджин прямиком направился разыскивать Намджуна, чтобы доложить обо всём, что произошло с ними в башнях.       От ошеломительных вздохов и горячих приветствий в клубе было никуда не деться. Весть о чудесном Хосокином спасении, скрываемого правительством, разнеслась повсеместно, и была так же притягательно для обсуждений среди обывателей клуба, как кусок парного мяса для своры голодных собак. Все знали, что «возможно», но искренне шептались: «Брехня!»       Однако знакомый рокот мотора снаружи заставил бессмертный нетрезвый хохот замолчать и опустить бокалы, замерев в интригующе взбудораженном оцепенении.       Чонгук с Чимином делали всё возможное, чтобы разогнать толпу. Доброжелательность Хосока ничто не могло попортить. Не имело значения, какие трудности он пережил, он всегда вежливо принимал радостные объятия давних знакомых и изо всех сил улыбался каждому радостному возгласу.       Тэхёна раздражали все собравшиеся. Его напряжённые скулы гудели от подавленной ярости, которая сжигала его изнутри при виде этого распущенного орущего стада. Почему сейчас не оставить их в покое? Хосок слаб и едва держится на ногах!       Хосок, одной рукой повисший на тэхёниной шее, лениво передвигал ногами со страховкой в виде крепкой руки Тэхёна на своей худой талии. Он наотрез отказался от предложений Тэхёна нести его на руках в силу своего достоинства. Хëн всё же жнец, а жнец не должен выказывать слабости.       Он чувствовал каждое беспокойство Тэхёна и всячески поглаживал его грудь, когда незаметно для других, когда намеренно, расправляя ладонь и приникая теплотой на его ключицы. Тогда Тэхён ненадолго отвлекался на смягчающую его нежность под рёбрами.       Глаза Тэхёна сверкали нескрываемой ненавистью, когда какой-то жнец в порыве воодушевлённости повис на шее Хосока, и у того подкосились ноги.       Терпение Тэхёна лопнуло в ту же секунду. Он грубо пихнул локтём в живот этого недотёпу, чтобы тот оказался подальше от них, и, наплевав на возмущения Хосока, наклонился, чтобы подхватить того под ноги и стремительно направиться на второй этаж в жилые коридоры жнецов.       Чонгук, который находился в шаге от их, на мгновение опешил от резкого толчка в спину и тут же увидел стремительно удаляющегося друга наперевес с Хосоком на руках. Ему и раньше доводилось мириться с неконтролируемым гневом этого несносного старшего и, если было нужно, потакать его бешенству очередной рукопашной перепалкой, списывая всё на снедающую душевную скорбь, однако в этот раз Тэхён приобрёл поистине страшный вид, словно его переполняли омерзение и враждебность ко всему, что его окружало.        — Всё хорошо? — среди шумливого столпотворения послышался откуда-то голос Чимина.       Следом на плечо Чонгука легла небольшая, но увесистая родная ладонь, чуть сжимающая его плечо в приободряющем жесте.       Чонгук по-прежнему провожал взглядом тех двоих, что вот-вот поднимутся по лестнице, повернут направо и спрячутся за непроницаемой стеной коридора.        — Ты заметил что-нибудь странное в поведении Тэ? — отстранённо проговорил Чонгук, глядя уже в совершенно опустевший лестничный пролёт.       Чимин ненавязчиво разгладил большим пальцем складку между бровей любимого (он делал так постоянно, когда тот не замечал, как хмурился, чтобы отогнать дурные необоснованные мысли) и сказал:       — Заметил. Он стал ещё более мрачным.       Чонгук расслабил лицо и посмотрел на него, стоящим прямо перед ним. Его взгляд словно очистился и засиял при виде умиротворяющей ласковой улыбки.       — И что думаешь? — спросил Чонгук, перехватывая его ладонь своей и притягивая в нуждающиеся объятия.       — Как бы ты себя вёл, если бы я пропал на семьдесят с лишним лет, а потом внезапно нашёлся? — прижимаясь сильнее к широкой груди проговорил Чимин.       Между неутихающим ликующим гулом Чимин скорее почувствовал в отражении вздымающейся груди Чонгука, как тот утвердительно хмыкнул.       Несмотря на явные признаки переутомления, Хосок утверждал, что ему гораздо лучше. Тэхён учтиво делал вид, что верит его словам. Он настоял на том, чтобы Хосок принял душ и смыл красную пыль с тела, которая прилипла к нему снаружи. К тому же нужно было избавиться от форменных и, между делом, попорченных одежд ЧСВ и переодеться. Собственно, он и не ждал согласия от хёна, а просто принёс его сразу в душевую комнату.       Душевая располагалась в дальней части правого жилого крыла для жнецов.       Никто из жнецов не имел своей душевой. Проблема была, во-первых, в добыче воды, во-вторых, в том, чтобы очистить её от химикатов. Чтобы улучшить условия для своих детишек и клиентов, Намджун нехило так подсуетился, чтобы душевая работала. С перебоями и временным отсутствием воды, но работала. Однако за ней буквально выстраивалась очередь. Никто никогда не нарушал установленный порядок, если это не особый случай.        А сейчас тот самый особый случай, когда Тэхён ногой открыл дверь душевой. Обоим в лицо врезался клубящаяся дымка, напоминающая пар, но не смеющая им называться, ведь в помещении было так же холодно, как и во всём «Дионисе», из-за чего вода просто-напросто остывала, не успевая зарядиться теплом от нагревателя.       Тэхён мягко опустил сбитого с толку Хосока на скамью при входе и без капли стеснения выгнал из душа какого-то хилого парнишу прямиком нагишом из душевой, обрубив на корню какие-либо ярые возмущения и неконтролируемую брань, захлопнув перед его носом дверь.       — Это было не обязательно, — с лёгкой укоризной проговорил Хосок, прекрасно понимая, что говорить что-либо Тэхёну бессмысленно.       Тэхён словно проигнорировал его слова, выключая воду, чтобы сохранить как можно больше такого нужно сейчас тепла. Едва ли золото было ценнее воды.       — Не думаю, — отрезал Тэхён, присаживаясь перед ним на колени.       Он потянулся к язычку комбинезона Хосока, как тот отмахнул его руку и твёрдо сказал:       — Я могу сам.       Убеждённость и строгость в его взгляде кого угодно могла ввести в ступор и смятение, вот только Тэхён нисколько не поддался данной провокации, снова взявшись за язычок и потянув его вниз.       И Хосок не пытался спорить, всего лишь… Всего лишь нарочито стремился перенять внимание Тэхёна на себя, отвлекая от самых натужных беспорядков где-то у него под коркой: зудящих и донимающих, о которых не расскажешь с ходу. Хосок понимал.       В каждом действии Тэхён казался холоден и сдержан, со стороны даже могло показаться, что он был совершенно неучтив к хосокиному положению, был груб и порывист, однако Хосок неотрывно следил за ним, намеренно перенимая взгляды, касания, подавленную обиду где-то очень глубоко под рёбрами и ощущая обоюдную царапающую своими гниющими шипами скорбь.       Непомерная близость Тэхёна сейчас — сама собой разумеющееся закономерность, превращающая интимность в жалкую посредственность, которую оба пропускали через нескончаемые, упрямые, тягучие прикосновения. Но ни один из них не признавал их требовательности.       Тэхён помог Хосоку обнажиться, сам оголился по пояс, чтобы омывать ослабленное тело Хосока в душе и сильно не намокнуть, хотя он понимал, что ему бы тоже не помешало помыться. Ссадины от полученных травм в бою щипало, кожа опухла и покраснела из-за попавшей в раны красной пыли, синяки ныли, отзываясь точечной болью в голове.       Тэхёну было невозможно смотреть на грубые шрамы от ожогов на хосокиной спине. Биокапсула не завершила восстановление кожных покровов Хосока. Это видно; не смеющие заживать напоминания.       Эхом в его памяти отзывались страшные гнетущие душу тления того дня, рокового дня, когда в одном пожаре сгорели двое. Дыхание разом спёрло. Ему стало тяжело дышать.       Тэхён уставился в сторону на тёмный потёртый кафель на стене, задержав глубокий вдох в груди, больно давящий на помятые рёбра. Белёсая рассеянная дымка, которую с трудом можно было назвать «светом», просачивалась сквозь небольшое окошко под потолком, освещая две близко стоящих друг другу оголённых фигуры, зажатых в объятиях подавленного ужаса.       Внутренним знанием друг друга ни один не хотел говорить. Этого просто не нужно было делать. Слова уж точно будут излишне действовать на и без того потасканные нервы.       Организм Хосока был ослаблен. Он мог легко простудиться, потому Тэхён хотел завершить омывание как можно быстрее, вот только…       Только Хосок, стоя спиной к Тэхёну перехватил его руку, когда тот собрался выключить воду, крепко захватив его запястье длинными тонкими пальцами.       Вода всё так же лилась уже прерывистыми струйками, шлёпая по вытянутой руке Тэхёна и ударяясь о хосокину голову и плечам тупыми иголками, давая понять, что её ресурс истощался.       Они продолжали смиренно глядеть друг на друга, изображая равнодушие, пока Тэхён поддался его наитию, позволив себе приблизиться к нему сзади, разумеется, едва ли оставшись сухим, зато приобняв его грудь своей свободной рукой и притянув тем самым ещё ближе к себе.       Ссадины нещадно защипало. Так удивительно, порой, найти успокоение в отзывчивости тела на боль.       Тэхён значительно возмужал за время отсутствия Хосока. Теперь тот без каких-либо затруднений мог расслабленно опустить голову на его плечо и дать слабину в его нескрываемо желанных и самых надёжных объятиях.       На какое-то время оба смогли забыться. Глубокое дыхание Тэхёна ритмично отзывалось в груди Хосока, равно как размеренность двух сердцебиений слилось в единый блаженный мотив.       Так должно было быть без промежутков отчаянного одиночества в переплёте остервенелой тоски… Оба осознавали это сейчас, как никогда ранее, в скорбном молчании. Вода совсем перестала литься, назойливо отбивая капли по тэхёниной шее.       По плечу Хосока вновь покатились мокрые дорожки, друг за другом стекавшие вниз по неровной коже, сливаясь с каплями воды. Хосок интуитивно приумножал их тяжесть и изо всех сил обнял руки Тэхёна, словно намеревался забрать все его печали себе, отвечая своими тихими слезами на его.

***

      — Как себя чувствуешь?       Тэхён непринуждённо опирался на косяк входной двери в ту самую, «их» комнату, та, что в правом дальнем крыле клуба; та, что ведёт коридорами померкших юношеских дней в компании заурядных мечтаний о лучшем будущем.       Руки Тэхёна сомкнуты на груди, плечи опущены, взгляд ещё более уставший и поникший. Он словно всем своим видом олицетворял фривольность, хотя и пытался подражать тщеславному спокойствию для Хосока.       — Нормально, — вскользь пустил неловкую улыбку хён. — Немного кружится голова, но всё хорошо, правда.       Хосок, застёгивая новенький чёрный комбинезон, выуженный Тэхёном откуда-то из своих давних заначек на полках в шкафу, стоял напротив напольного зеркала и улыбнулся младшему через него так, как улыбается человек совершенно не способный на лукавство, подметив про себя, что минувшие годы отразились в его младшем мужественной статностью. Он словил себя на мысли, что       Тэхён стал одним из тех мужчин, в ком целостна сила, нежность и притягательное обаяние надменного безразличия во взгляде.       Хосок невольно облизал пересохшие губы, вновь возвращаясь к непослушной молнии на комбинезоне.       Тэхён на долю секунды задумался, как заходиться в томимой неравнодушной дрожи его тело при виде хосокиной непосредственной улыбки, и сам невольно кротко улыбнулся.       — Намджун не заходил? — поинтересовался Тэхён.       — Нет, только Джин.       — Юнги оставил тебе лекарства?       — Сказал, что постарается добыть что-нибудь посущественнее женьшеня, — хохотнул Хосок.       Тэхён усмехнулся и подошёл к нему сзади, умышленно приобнял хосокину шею, чтобы помочь с вечно заедающей молнией возле воротника. Хосок смущённо отвёл взгляд в сторону, как будто пеняя на свою неуклюжесть, и сказал:       — Может быть, он не хочет меня тревожить после всего, что произошло, или…       — Или не хочет тревожиться сам, после всего, что произошло, — договорил Тэхён. — Ведь это его идея устроить в честь твоего возвращения грандиозную пьянку. «Дионис» ещё никогда так не сиял, как сегодня.       Хосок хмыкнул.       — И всё равно я не понимаю, почему он не зашёл проведать тебя за эти два дня. Вы же давние друзья…       Старший деликатно перебил его:       — Каждый скорбит по-разному. Ему может быть страшно, ведь он столько лет жил со знанием, что меня больше нет в живых, что теперь он боится самой мысли, что он, обнадёженный новостями о моём спасении, войдёт сюда и никого не найдёт; что всё это чья-то злая шутка.       Тэхён замер. Как никто другой, он знал этот страх, как часть самого себя.       Убрав руки с хосокиных плеч, он сделал полшага назад, как бы отпуская. Мысль о том, что это чья-то злая шутка, разрывала сердце куда больнее, чем сам факт смерти Хосока. В свете последних событий, информация, которую он узнал в башнях, душила его изнутри многоликой химерой, и сколько бы он ни старался, он был не способен отсечь разом назойливый призыв прислушаться к словам Рэгги…        Он был сам не свой, с опаской поглядывал на товарищей, почти не появлялся в «Дионисе», слоняясь то там, то здесь, периодически навещая Хосока. Весь мир в одночасье стал для него изгнанием, в котором для него не было искупления, не было пристанища. Единственный якорь, который держал его здесь, это Хосок. Хосок не мог быть фальшивым. Хосок всегда был тем, с кем Тэхёну не нужно было мириться. Лишь с ним он безумно хотел быть откровенным, вот только ещё не время.       Хосок подметил странную отстранённую печаль в выразительных тэхёниных чертах лица и, решив сменить тему, мягко спросил:       — Ты сопроводишь меня на этот странный маскарад?       Тэхён глухо усмехнулся. Действительно, тот ещё маскарад в масках из отчаяния, горького честолюбия и алкоголя.       Идя по коридорам «Диониса», Хосок не переставал всматриваться в лица и подмечать для себя абсолютных незнакомцев вокруг.       — Так много… чужих, — оборачиваясь на очередную проходящую фигуру мимо, проговорил Хосок. — Такое ощущение, что меня не было целую вечность.       Тэхëн посмеялся и робко, шутливо подметил:       — Всего лишь без пяти минут столетие.       Старший игриво пихнул его в бок и тоже посмеялся, почти весело.       Как только объект праздника появился в поле зрения собравшихся, шквал криков и улюлюканий было не сдержать.       Началась настоящая безбашенная вечеринка.       Тэхёну с трудом удалось провести старшего через плотно сгрудившуюся толпу вокруг них и усадить за «их» стол, за который никто не мог сесть, кроме Чимина, Чонгука, Тэхёна и, разумеется, Хосока. Так уж сложилось, что самое лучшее место в этом заведении для самых лучших жнецов.       — Будешь что-нибудь пить? — Тэхёну пришлось кричать сквозь непрекращающийся гул толпы и громкой будоражащей нутро музыки.       — Пожалуй, нет, — с некоторой опаской также громко ответил Хосок.       — А я выпью, — скорее утверждением себе, чем Хосоку, сказал Тэхён и удалился в направлении барной стойки.       Пока Хосок рассеянно отвечал на какие-то несущественно глупые вопросы, приветственные объятия, рукопожатия и прочие учтивости, послышались пронзительные восклицания со стороны.       — А ну разошлись все! — Чонгук пробирался к их столику, словно через густую чащу в темноте. — Слетелись как мухи на варенье! Отстаньте уже!       Все, чуть помедлив, разошлись кто за выпивкой, кто за свои столики, кто затерялся в кучке людей на танцполе, а кто — наверх по койкам с красавицами для обыденных развлечений.       К Хосоку тут же подлетел Чимин, улыбаясь во весь рот. От него уже веяло выпивкой, блестящие глаза смягчала хмельная дымка, в руке, как влитой, красовался бокал с чем-то основательно горячительным, так что не удивительно, что улыбка не сходила с его лица.       — А где Тэ? — осматриваясь вокруг, почти не выражая заинтересованности, спросил он у Хосока.       Не успел Хосок ничего ответить, как Чонгук тут же среагировал и махнул рукой в сторону бара:       — Да вон он!       Явно не располагая оставаться, Чонгук направился точно туда.       — Выглядишь измученно, хотя и здоровее прежнего, — подпирая щёку кулаком и покручивая бокал в другой руке, сметливо говорил Чимин.       Хосок не нашёлся с ответом на очевидное наблюдение друга и коротко взглянул на бар, словно полагаясь на содействия со стороны.       Чимин проницательно всмотрелся в лицо Хосока, понятливо выдохнул и сказал:       — Между вами что-то произошло?       Хосок тут же нахмурился и непонимающе посмотрел на него. Музыка всё так же перенимала каждое слово, однако Чимин точно знал, что был услышан. Он уставился на бокал, который покручивал в руке, наблюдая, как изредка из него выплёскивались тёмные капли точно на пошарпанный стол.       — Ой, перестань! — Отмахнулся на его угрюмость Чимин. — Весь «Дионис» перешëптывается про то, как бедолагу вышвырнули голышом из душа. И вышвырнул Тэхён. Так между вами что-то было?              Последнее сказано было с невольной надеждой в голосе. Хосок в этом убедился, пронизанный насквозь заискивающим пытливым взглядом.       — В-всё не так… — неуверенно начал оправдываться он.       — Ну конечно, — подначивал Чимин и грустно усмехнулся. — Значит, проблема в том, что так ничего и не было.       Параллельно их столику возле барной стойки Чонгук напористо пытался сломить своего друга расспросами о том, что же с ним твориться с момента их возвращения.       Тэхён встал за бар, чтобы намешать себе настойку и не отвлекать Намджуна от потока заказов, и совсем не располагал стать жертвой допроса.       В какой-то момент он не выдержал и схватил мелкого за грудки, едва ли не перекинув через стойку. Бокал Чонгука безбожно упал на пол и разбился вдребезги, прямо как терпение Тэхёна.       — Послушай, — сквозь зубы процедил Тэхён, сверля глаза в глаза бушующим гневом, — отвали от меня!       Никто не обратил внимания на привычную здесь перепалку. Только Намджун едва заметно поиграл скулами в терпеливом напряжении, поодаль разливая выпивку в каждый моляще протянутый к нему бокал.       — Сначала объяснись, — также напористо процедил Чонгук, параллельно до хруста сжимая чужое запястье возле своего подбородка.       Тэхён безотчётно покачал головой, в немом проклятии сжимая губы, чтобы не ляпнуть лишнего, тяжело дыша; отпихнул Чонгука и, подхватив свой бокал, вышел из-за бара, распихивая толпу неуёмных гуляк.       Чонгук бегло посмотрел ему вслед и с чувством выпустил досадливую ярость, впечатав свой кулак в барную стойку. Вокруг послышались испуганные охи. Он не понимал, в чём он виноват, от того и не мог усмирить ярость несправедливости. Всегда было сложно. Всегда было страшно. Всегда глумливо и беззлобно. Всегда между ними было по-братски. Что же произошло в этих башнях, что Тэхён сделался настолько равнодушным ко всему, к нему?.. Из-за той драки у люка? Глупость. Тэхён не помнил ни одну из драк, что они двое устраивали. Если уж возвращение к жизни его давней сердечной преданности никак не повлияло на него, а сделало только мрачнее и скрытнее, то стоило бы задуматься, их ли это Тэхён?..       Намджун нарушил его перипетии мыслей.       — Оставь его, как он просит, — протирая стойку рядом с Чонгуком от резкого, немного дымного запаха алкоголя, говорил он, как будто бы не замечая осколков разбитого стекла под ногами.       Подошва увесистых берцев безжалостно до треска и самозабвенного хруста вдавливала осколки в пол.       — Я просто не понимаю, — вздохнул Чонгук, потирая пальцами лоб, чтобы снять напряжение.       — И не нужно, — пожал плечами Намджун. — Просто отойди от того, кто колеблется, чтобы не колебаться самому. Сам успокоиться.       Веселье шло своим чередом. Тэхён никого не избегал и не прятался, напротив стремился быть ближе к тому, с кем больше, чем с самим собой, хотелось быть настоящим, позволив внутри, где-то между рёбер, надломиться чему-то очень важному, чему-то, что нарекают обычно «силой духа». Он принимал своё поражение в примирении с тем же заразительным, заливистым смехом его хёна от постоянного вороха смешных историй, которые вытаскивал из своего прожитого багажа воспоминаний Чимин, Чонгук подхватывал, Сокджин, который присоединился к ним немногим позже, продолжал.       Тэхён сидел к Хосоку обыкновенно близко, развалившись на спинке дивана и потягивал, не помня из чего намешанную, настойку и совсем не хмелел. Словно в нём было что-то, что сильнее алкоголя туманило разум. Например, неимоверное желание не сводить глаз с его счастливого Хосока.       Как раньше. Да, как раньше.       — Что? — участливо спросил Хосок, наклоняясь к Тэхёну, чтобы слышать друг друга чётче сквозь музыку.       Тэхён в своей отстранённости не заметил, как сказал это вслух, иначе бы Хосок глядел на него так озадаченно и очаровательно одновременно.       — Я сейчас буду, — нашёлся Тэхён и покинул стол сразу за Сокджином, который отошёл за выпивкой.       Сокджин и Намджун что-то весело обсуждали: один расположился в немного зажатой позе на барном стуле, однако охотно поддерживал беседу, второй — вальяжно подливал ему своё пойло в бокал за баром, когда подошёл Тэхён.       — Редко же вас увидишь вместе, — вскользь говорил он, присаживаясь поодаль от Сокджина и перенимая его бокал, только что наполненный Намджуном.       — На людях не трахаемся, — бесцеремонно ответил хозяин бара, опираясь на барную стойку и насмешливо поглядывая на Тэхёна.       — Намджун… — Сокджин прикрыл стыдливый румянец на щеках ладонью, пустив нервный смешок.       — Мне-то что до вас, — делая знатный согревающий глоток из бокала, надменно фыркнул Тэхён.       Его внимательный взгляд, неаккуратно скользнувший точно по безответному стыду отверженной влюблëнности напротив, не смог ускользнуть от Джина.       — Тебе — ничего, а вот нам интересно, когда ты уже заберёшь невинность нашего Хосок-и, — продолжал бессовестно ёрничать Намджун, подпирая рукой подбородок, словно грел уши ради хорошей сплетни, как какая-нибудь второсортная деваха. — Снова будешь ждать до очередного…       — Что, прости? — с некоторым негодованием перебил его Тэхён.       — Прощаю, — Намджун цокнул и продолжил: — Когда вы уже…       — Какую невинность? — перебил того Тэхён, искренне не понимая суть издёвки.       Намджун внимательно посмотрел на него.       — У Хосока никого не было, — пояснил Сокджин, сметливо обрывая неудавшуюся колкость на корню.       — Ты не знал? — недоумённо уточнил Намджун, скептично приподняв бровь.       Повисло недолгое тупое молчание.       — Он не знал, — заключил Сокджин, неловко вороша волосы на затылке.       Тэхён выпил содержимое в бокале залпом, в моменте чуть не дошло до тошноты, но он сдержал рвотный позыв. Звучно поставил бокал на стойку, сделал глубокий обременённый вздох и внезапно замер в сковывающем, панически остервенелом неведение, ведь в поле зрения он больше не находил Хосока.       Расспросив воркующую парочку в виде Чимина и Чонгука, чьи действия стремительно перетекали в откровенный развратный пьяный флирт, он выяснил, что Хосок покинул праздник и отправился искать новую комнату Тэхёна.       — Зачем? — недоумевал Тэхён.       — Он спросил про неё, я ответил, — пожал плечами Чимин.       — Как он узнал…       — А это секрет? — насмешливо уточнил Чонгук.       «Не секрет, но…» — бегло подумал Тэхён, напрочь игнорируя колкости мелкого, перепрыгивая через ступеньку лестницы, ведущей в самые недра распутной отдушины.       Тэхён несмело подошёл к приоткрытой двери своей комнаты в левом крыле «Диониса», там, где чаще всего не спится под жаркие, страстные стоны неприкаянных жизнью душ, ищущих хоть какой-нибудь услады для тела. Самое место для нескончаемого нервного срыва сквозь пелену душащей истерии, ведь никто тебя не услышит…        Короткий замирающий вдох, сжатая в кулак ладонь, ведь пальцы предательски подрагивали правдивым душевным распадом.       Тэхён с минуту терялся, поднёс кулак ко рту, обжигая тревогой холодную кожу, прикрывая, будто с, винцом налитые, веки.       Хосок обманчиво не замечал его присутствия: самозабвенно разглядывал какую-то безделушку на камине. Куколка ручной работы одной из тех девочек, чьи родители просили лишить их жизни и жизни их ребёнка, потому как больше не могли нести своё жалкое существование в этом мертвецки холодном хаосе отступного бессмертия. Незаметно для себя, Тэхён перенял сентиментальность своего хëна в отношении памяти...       Стоило только бесшумно сделать шаг в комнату, навстречу тлеющему свету из камина, как сторонние мысли рассеялись, подобно пеплу на ветру в смежности мимолётных сумерек.       Дверной замок щёлкнул в скважине.       — Мне сказали, что ты очень давно не ночуешь... там, — говорил Хосок, аккуратно трогая крохотные потрёпанные сапожки куклы. — Захотелось узнать, как ты живёшь сейчас. — В недолгой паузе замялся и, в моменте сконфуженный собственной наглостью, отстранился от куклы и тише продолжил: — Извини, если вторгся в личное.             Его голос звучал настолько мягко и проникновенно, словно непривычно уютный свет из камина облекался в слова.       — Тебе можно, — не задумываясь, ответил Тэхён, в необычайном смущении опуская глаза и прикусывая губу.       Неправильно и осуждённо, зависимо и искажённо было признание, что оба изменились, прогорели, стали циничнее и огрубели…       Тэхён подошёл поближе, Хосок стоял в пол-оборота к нему и невзначай подметил его нерешительность, нежно улыбнулся.       Он никогда не злился на Хосока. Насколько бы сильно не трогала печаль его сердце, он просто не мог себе позволить этого чувства в отношении него. Хосок прекрасно об этом знал, восхищался, стыдился, но не его бескорыстности, а себя, потому что он не такой самоотверженный, потому что он совсем не путеводная звезда в темноте для потерянных и угнетённых, коим его все считали; потому как он скрытое отражение разбитого фарса, стылой меланхолии и безмятежной бесстыжей боли известных пороков…       Если были бы нужны извинения, оправдания и тирады о том, что «если бы всё могло быть иначе», то пришлось бы ещё одну жизнь отложить в долгий пыльный ящик с пометкой «на потом». Однако, смирившимся с необъятным расставанием и единственным бесконечным в их жизни отложенным желанием, им требовалось нетерпеливое «сейчас», стремительное и откровенное, с отважным безрассудством и горящими в сердцах чувствами, вдохновлёнными искрой разоблачённой надежды.       Хосок повернулся к нему лицом к лицу. Он не силился скрыть свою ответную нерешительность и волнительное возбуждение в каждом неровном выдохе, что влекло ещё больше друг к другу.       Недолгие, но понятливые взгляды с томимой тоской и предсказуемым изнеможением пережитых в разлуке десятилетий двух...       Неслучайные, измученные касания рука об руку; навязчивые переплетения пальцев и далее по предплечью вверх, рассекая утаённое порочное малодушие и плавно перетекая прохладными ладонями на грудь, где более нет спокойствия, чуть выше — к шее. И лëгкое подрагивание от ответных прикосновений — от лопаток и ниже к пояснице — как просительное разрешение на покорное вверение всего себя в сладком изнеможении упоённого вожделения.       Как первое рукопожатие и первое врученное холодное оружие, как первая поучительная подножка с целью нравоучений на тренировках, как первый риск в краткосрочном исступлении в сантиметре от смертельного выстрела, чтобы сберечь, защитить, чтобы не потерять; как первый и последний торопливый, ещё юношеский поцелуй, оттого пылкий и испуганный, во время их ночного спарринга перед той самой катастрофой, чтобы увлечься самым искренним, самым непорочным, чтобы тело само высказалось красноречивее любого оратора; чтобы честно, чтобы больно, чтобы без обиняков и снисхождений.       Всё вокруг словно бы схлопнулось в немыслимо простой порядок на их встречных сухих, кровоточащих губах, сдержанным сечением оставленного напоминания на потревоженных растянутых ранках, завораживающим своей естественностью происходящего.       Сожаления более не имели силы над ними. Без ярлыков и тривиальных клише о прекрасном. Они жили не в том мире, чтобы верить в прекрасное.       Отчаянно и безбожно… Ведь стены «Диониса» знают лишь музыку распутных стонов безропотных удовольствий.       Но это не страсть и не лихорадочное безумство обладания, это квинтэссенция глубокой интимности и подлинной чувственной близости — смелой и безоговорочной.       Влекомые, такие необходимые до испуганных всполохов в груди, порывистые поцелуи, блуждающие по обнажённому телу горячие ладони, распалённая алыми метками кожа к коже, звериная хватка неотступного желания обладания всем нутром, насквозь и полностью, перемежающиеся с тактильным созиданием действительности, соприкосновения ясного, сакрального «люблю», не имея возможности на отпущение в протяжных истомой стонах…       Распутность, захлестнувшая две не упокоенные души, была прекрасна в свете разнузданных кричащих огней нетронутой влюблённости, мускатного дурмана покаяния.