рыбья кость

Чан понял, что Чонина он больше не увидит, стоило проснуться следующим утром. За окном было солнечно и тепло, воробей прохаживался по ветке яблони, склонившейся к самому дому. Это ощущение, эта лёгкая радостная дрожь, так и не прошло. Чан поднёс ладонь к лицу и долго рассматривал её, будто впервые увидел. Что-то произошло там вчера — что-то волшебное, но Чан так до сих пор до конца и не понял, что именно. Писал Минхо, сказал, что уже купил им билеты в кино на следующую неделю. Чан отправил ему несколько эмоджи разной степени жестокости, а потом долго тупил в экран, снова раздумывая над тем, не сказать ли Минхо. Можно ведь опустить всю эту русалочью штуку и игры в утопленника. Можно ведь просто сказать, что влюбился, что пропал с головой, а завтра с утра уезжать — и как не было ничего. Минхо, несмотря на его скотский характер, не стал бы задавать вопросов, если Чан не готов на них отвечать. Наверное, поэтому они и остались лучшими друзьями, после всего произошедшего. Около полудня за ним зашла мама — принесла на большой тарелке тосты и стакан лимонада. Они собрались сегодня дружно пересмотреть «Токкеби», пока хватит душевных сил и времени, и Чан этого ждал, наверное, ему нравилось проводить время с родителями, но воздух сильно пах солью, хотя море было далеко, и чаново сердце тоже рвалось куда-то туда. Он перебрался за письменный стол и позавтракал, сидя у распахнутого окна. Тосты оказались с арахисовым маслом, лимонад был не слишком сладким и не слишком холодным. Было хорошо, Чан гонял предложки ютуба, а потом отвлёкся — зацепился за какую-то мысль и рука сама потянулась к стопке бумажных стикеров, лежавших на краю стола. Чан нашарил карандаш в ярко-голубом пластиковом стаканчике, заменявшем органайзер, и слова сами полились на бумагу, бесконечным неостановимым потоком. Музыка тоже была там, в его голове, чёткая и ясная, от неё внутри всё дрожало и пело. Чан не задумывался даже над тем, что делает — ему надо было, чтобы всё это вышло наружу, потому что для него одного этой музыки и этих слов было слишком много. Карандаш шуршал по бледно-жёлтой бумаге, буквы путались от того, как быстро Чан писал, но слова складывались одно к другому так идеально и правильно — даже не верилось, что это он их написал. Чонин назвал это подарком, и может быть, Чан всё-таки понял, что он имел в виду, но от этой мысли внезапно стало тревожно. Когда он закончил, у него на руках оказалось с десяток аккуратных квадратных листков — две песни, которые он написал за сколько? полчаса? Он подумал даже сначала, что это Чонин надиктовал ему все эти строчки, а Чан ко всему этому никакого отношения не имеет, но нет, голос был его, Чана, и чувства тоже были только его. Значит, это всё было в нём раньше? Тосты остыли, но лимонад ещё был прохладный, приятный. Чан убрал заметки к себе в рюкзак и спустился вниз к родителям. Стало легче, не было больше ощущения, что он вот-вот захлебнётся от переполняющих его слов, но музыка осталась — просто стала чуть тише. Он остался помогать отцу с матерью на кухне, пока тётя занималась садом, а дядя ездил по рабочим делам. Отец жарил свинину, а мама замешивала тесто для печенья — и Чан бессовестно колупал его ложкой, пока она не видит. Чану поручили нарезать лук, а потом он, сквозь слёзы, караулил у плиты картошку. В кухне было жарко, несмотря на распахнутое окно. Иногда туда залетала одинокая толстая муха, и Чан гонял её по всей комнате с газетой наперевес. Лимонад мама запретила трогать, пока они не сядут за дораму, поэтому Чан спасался колой из холодильника. Дядя вернулся, когда они заканчивали с готовкой. Чан перебрался в гостиную, в которой шумно гонял воздух кондиционер, и включил телевизор на первом музыкальном канале — там крутили новый клип GOT7, и Чан внезапно засмотрелся на них, заслушался. Он ведь тоже когда-то хотел на сцену, но решил, что это всё не для него, что лучше что-то проще и постояннее, лучше быть обычным, быть нормальным. Чан не настолько глупый, чтобы не понимать, откуда всё это идёт — неуверенность, страхи, сомнения, и эта бесконечная песня про обычность тоже. Как мало понадобилось для того, чтобы этот карточный домик развалился, — всего-то поцеловать красивого мальчишку, а потом едва не утонуть в его руках. Может быть, Чонин всё понимал, или чувствовал, или видел — неважно, он вытащил Чана из этой раковины и бросил в воду, мол, плыви дальше. Тётя принесла из сада срезанные цветы и поставила их в вазу рядом с телевизором — ярко-рыжие пионы, за которые Чан всё время цеплялся взглядом. Они залпом проглотили половину серий «Токкеби», вычистили тарелки с мясом и овощами, допили лимонад и почти закончили с шоколадным печеньем, которое приготовила мама. — А ведь его снимали тут, — сказала тётя. — Ту сцену у моря. Я и забыла совсем. — Точно, — отозвалась мама. — Мы уже не успеем съездить, да? — В следующий раз обязательно съездим, — пообещал отец и сделал глоток пива из банки. Чан улыбнулся — Чонин ведь говорил про это. Интересно, смотрел ли он «Токкеби»? Смотрел ли он вообще дорамы или телевизор в принципе? Надо было попытаться взять у него телефон, снова думал Чан, а потом злился на себя за эту мысль. Ещё проснувшись с утра, он знал, что с Чонином не увидится ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё. Чонин не придёт его провожать — что-то было окончательное в том, как они расстались тем вечером. Чонин отвёз его домой на громыхающем велосипеде, а потом поцеловал и долгую минуту просто держал за руку. В перерыве между восьмой и девятой сериями Чан выбрался на улицу — было уже темно — и набрал Минхо. — Настолько по мне скучаешь? — спросил тот вместо приветствия. — Уже жалею, что позвонил, — тут же отозвался Чан, и Минхо засмеялся — его смех казался таким близким, и не верилось даже, что между ними пять часов в автобусе, а ещё много гор и туманов. — Ты не сказал, на какой фильм купил билеты. — Я уверен, что ты будешь в восторге, — сказал Минхо, и Чану показалось, что он услышал, как мяукнула рядом одна из кошек. — Новый фильм BTS. — Я убью тебя, — вполне искренне сказал Чан, но из-за приступа смеха это звучало не особо угрожающе. Они поговорили ещё немного, а потом мама позвала его в дом. Чан кивнул и сказал, что сейчас подойдёт. — Лето почти закончилось, — сказал Минхо, и Чану показалось, что за этой простой фразой он имеет в виду что-то другое. — Ага, даже не верится, — признался Чан. После долгой паузы он нерешительно заговорил: — Я хочу показать тебе кое-что, как приеду. — Своего бойфренда? Чан недовольно фыркнул. — Если бы. Песни, — сказал Чан, а потом добавил: — Мои песни. — Что-то произошло, да? — спросил Минхо, и слова его прозвучали совсем мягко. — Может быть, но это неважно. Хочу, чтобы ты посмотрел, — попросил Чан, и Минхо тихо угукнул в трубку. Они попрощались, и Чан, постояв ещё чуть-чуть в тишине ночного сада, вернулся в дом. Родители бессовестно продолжили просмотр без него, но он правда заболтался. Он упал на диван под бок к маме, положил голову ей на плечо и где-то между бесконечных драм, расставаний, смеха и слёз заснул. Его разбудили уже после двенадцати, мама потрепала его по щеке и отправила спать в комнату. Чан послушно ушёл к себе — сил хватило только на то, чтобы почистить зубы, и он устало рухнул на кровать. Было плохо, было тяжело на сердце, будто Чан снова оказался под водой и задыхался. Он подумал о Чонине, попытался вызвать в памяти его лицо, но его черты расплывались перед глазами, никак не хотели собраться в один образ. Только глаза были чёткими, яркими и живыми, Чан так ясно их представлял и, казалось, чувствовал их взгляд на себе. Нет, подумал Чан, неужели всё так и закончится, но сон ударил его в затылок, и Чан отключился, упав щекой в подушку. Всё утро ушло на сборы. Им выдали кучу еды и подвезли до автобусного терминала, и долгие пятнадцать минут они дружно обнимались и болтали так оживлённо, будто только встретились. Отец вчера, кажется, выпил лишнего и теперь то и дело хватался за голову с выражением искреннего страдания на лице. Загрузив вещи в автобус, они попрощались — тётя поцеловала Чана в висок, и он даже не был против. На дядино «приезжайте ещё» Чан закивал и пообещал, что обязательно вернётся, хотя каким-то шестым чувством понимал, что не смог бы сюда приехать вновь, даже если бы захотел. Им достались места в середине автобуса — Чан сел с мамой, а отец с какой-то пожилой женщиной позади них. Большую часть дороги Чан слушал музыку и глядел в окно, но в какой-то момент мама заснула, и он нерешительно открыл заметки в телефоне. Они снова были здесь — бесконечные громкие слова, они бились у него в груди, будто крошечные крикливые птицы. Чан создал новую заметку — и начал писать. Они добрались до дома уже под вечер, и Чан, вернувшись в свою комнату, долго и удивлённо её разглядывал. Она казалась совсем чужой, хотя вещи все были знакомые и лежали на своих местах. Чан остановился у полки, на которой стояли в рамках фотографии — он, родители, Минхо, Джисон с Чанбином. Чан выгрузил вещи из рюкзака на кровать — шорты, футболки, чуть помявшуюся панаму. Было странно вернуться, казалось, что не неделя прошла, а долгие месяцы. Это были хорошие каникулы, и Чан был рад, что провёл их с семьёй — потом на это времени уже не будет. На сердце было всё так же тяжело, и Чан не понимал почему. Может, это тоска по уходящему лету или страх перед большим неясным будущим? Чан обвёл взглядом комнату — ему всё казалось, что он что-то то ли забыл, то ли потерял, но он не мог понять, что именно. Он вытащил из рюкзака кейс с зубной щёткой, зарядку от телефона, отцовскую зажигалку, смятые заметки с теми самыми песнями, которые он написал вчера, а как будто давным-давно. В одном из мелких карманов нашлось несколько симпатичных ракушек, круглый, всё ещё хранящий тепло камешек и большая зеленоватая чешуйка — Чан совсем не помнил, когда её подобрал. Он повертел её в руках — чешуйка красиво переливалась на свету, гладкая и блестящая, и что-то напоминала ему, но Чан не мог сообразить что. Он сгрёб ракушки и чешую в ладонь и положил их в большую стеклянную банку, стоявшую на полке рядом с фотками. Я вернулся написал Чан в каток Минхо, но тот не прочитал сообщение ни через пять минут, ни через полчаса. Чан ушёл в душ, а вернувшись, растянулся на кровати и долго листал фотки, решая, какие из них запостить в инстаграм. Уже через неделю он вернётся в школу, чтобы доучиться последние месяцы и поступить в универ. Чан вздрогнул и, повернув голову, глянул на листки с текстами, сваленные кучей на стол. Музыка в его голове снова стала громче, но мелодия казалась очень спокойной и нежной. Когда-то давно он тоже хотел писать музыку, хотел стать одним из вечно неспящих ребят, в чьих текстах было столько силы и чувства, что тысячи незнакомых людей были готовы пропеть вместе с ними эти строчки. Слушай, сказал себе Чан, но собственный голос в голове показался чужим. И другие пусть тоже слушают.