рыбья кость

Он проснулся около полудня, и долго не мог выбраться из постели. В доме было совсем тихо, он достал телефон и сразу же увидел мамино сообщение о том, что они поехали за продуктами и скоро будут. Чан побродил по пустому дому, выпустил на улицу кота, который жалобно замяукал при виде него и бросился ко входной двери, потом лениво умылся и позавтракал остатками риса и кимчи, нашедшимися в холодильнике. Сидеть дома и ждать родителей не хотелось, поэтому он нацепил панаму и выбрался на улицу. Солнце было совсем высоко, жгло лицо и грудь, как бы Чан ни пытался спрятаться в тени. В ближайшем комбини он купил себе мороженого, и оно потекло ему на пальцы ещё до того, как он успел его попробовать. Ему всё хотелось найти какую-то летнюю песню или лучше альбом и слушать-слушать-слушать, чтобы и в голове, и перед глазами было это жаркое и яркое, сумасшедшее лето. Он попетлял по улицам между домов с разноцветными крышами и цветочных клумб, окружённых мерным гудением пчёл. Тихо было — только изредка за спиной слышалось бренчание велосипедного звонка и шорох шин, и Чан послушно отходил в сторону. Планов у Чана не было, и он бездумно добрёл до самого рынка. Может, он ещё на что-то надеялся, но не решался себе в этом признаться. Да, в первый раз Чонин сам его здесь нашёл, но это вообще ничего не значит. Странно было, вот так, без разговоров, без обменов звонками и сообщениями. Чан просыпался и не знал, увидятся ли они сегодня — увидятся ли они вообще. Что останется ему, когда он уедет? Воспоминания о том, каким сладким был рот Чонина после нектарина и какими солёными были его губы после моря или как он оставил ему корзину с фруктами или как смеялся Чану в шею, когда они лежали в его пыльной и пустой комнате… Это, наверное, даже больше, чем Чан мог надеяться, но всё равно было тоскливо. Даже в будний день на рынке было людно. Чан бродил между торопливыми аджумами, придирчиво изучавшими прилавки, и их усталыми, но терпеливыми мужьями, между школьницами, которые, сбившись в кучку, заглядывались на симпатичного продавца мороженого и что-то щебетали полушёпотом, между матерями, ведущих детей за руку сквозь толпу, между продавцами, официантами, безработными, пенсионерами, строителями, рыбаками, хипстерами, верующими, отцами и сыновьями — между всеми этими разными совсем людьми, которые утром четверга пришли зачем-то на рынок. Рынок расположился под огромным навесом, тут было куда прохладнее, чем на улице, но всё равно слишком жарко. От жары запахи рыбы, мяса и специй казались ещё сильнее и насыщеннее, и у Чана в какой-то момент слабо заболела голова. Он купил себе кимпаб в одном из павильонов и тут же его съел — влажные плечи всё время липли к спинке пластикового стула. На полный желудок сразу же расхотелось гулять — подумалось, как было бы круто сейчас растянуться где-нибудь и вздремнуть или послушать музыку. Он побродил по рынку ещё немного — порассматривал плакаты, которые в избытке украшали большую часть здешних павильонов с едой, на них были фото знаменитостей, когда-то приезжавших сюда поесть. Какая-то девчонка едва не пролила на него свой айс латте, который так странно смотрелся посреди этой суматохи, и всё пыталась извиниться. Чонина нигде не было. Ты знаешь, где он, подумал Чан, но ему почему-то казалось, что Чонин всегда сможет его найти, если только захочет. Когда Чан наконец выбрался на улицу из-под навеса, в глаза ударило беспощадное солнце, высоко поднявшееся над поверженным городом. Чан погуглил остановку, от которой отправлялся автобус к морю — до следующего было почти пятнадцать минут. По пути до остановки он зашёл в комбини за водой, а когда вышел из магазина, прижав к щеке ледяную после холодильника бутылку, то наткнулся взглядом на знакомый силуэт. — Следишь? — спросил Чан, хотя сердце забилось быстро-быстро. — Это не настолько большой город, — Чонин сегодня тоже был в панаме, и тень от её краёв падала ему на глаза. Он наполовину сполз с потрёпанного вида велосипеда — Чан невольно засмотрелся на его загорелые плечи. — Поедешь со мной? — Чонин приглашающе кивнул на багажник. Чан заранее знал, что согласится, какой бы плохой идеей это ни казалось. Может, это всё чонинова русалочья магия, а может, Чан правда настолько сильно пропал. — И куда ты меня повезёшь? — Чан открыл бутылку и сделал жадный глоток. Взгляд Чонина он почувствовал кожей — тоже очень-очень жадный. — На свидание, — заулыбался Чонин, и Чан, кажется, немного покраснел, но кивнул. Он забрался на велосипед позади Чонина и испуганно ухнул, когда тот двинулся. Он страшно дребезжал и вообще, кажется, был готов в любой момент развалиться, но Чонин выглядел спокойным и уверенным, и Чан позволил себе на мгновение вжаться лицом ему куда-то в спину. Чонинова футболка была чуть влажная от пота, но пахло от него чем-то свежим и лёгким. Закрутились педали, зашуршал асфальт под велосипедными шинами — при каждом движении из-под края чониновых шорт показывалось загорелое нежное колено, и Чану хотелось его поцеловать. Они проехались по широкой главной улице, заставленной офисными зданиями и магазинами, по крошечным улочкам, змеившимся между низких старых домов, по парку, в котором сладко-сладко пахло травой и цветами. Чонин вывез их к берегу реки и ещё довольно долго они ехали вдоль берега, и ветер доносил до них запах речной воды и тины. Чонин не спрашивал его ни о чём, и у Чана тоже не получалось заговорить — о чём вообще разговаривать, когда Вы познакомились так по-тупому, когда скипнули все стадии отношений и как-то очень быстро оказались в одной постели. Чан совсем не понимал, что Чонин к нему чувствует — казалось, он вообще ни к чему серьёзно не относился, только смеялся над Чаном и иногда ронял какие-то рандомные факты о городе, в стиле «пару лет назад здесь снимали какую-то популярную дораму, после релиза тут вообще не протолкнуться было, туристы весь пляж загадили». На светофорах Чонин останавливался и оглядывался через плечо на Чана — его губы неизменно растягивались в улыбку, и Чан одёргивал себя, напоминал, что они на улице, что в общем-то даже на пляже кто угодно может вторгнуться в их крошечный мирок. А ведь это опасно, думал Чан, а потом перед глазами снова появлялась картинка того, как Чонин утаскивает его под воду. Чонин повёз его к морю, только на какой-то совсем далёкий пляж. Они промчались мимо отелей, сгрудившихся на берегу, и съехали по тропинке в сосновом лесу. Чонин бросил велосипед у самой воды и, не раздеваясь, с размаху влетел в воду. Какой он был красивый в этот момент — хотя у Чана от него и в любое другое время дыхание сбоило. Чан замер на берегу и просто смотрел за тем, как Чонин довольно падает в объятия волн. Он был похож на очень счастливого ребёнка, и вообще всё в Чонине будто кричало о том, что он в своей жизни не видел ни зла, ни жестокости. Чонин выбрался из воды и налетел на Чана, прижался к нему, в этих своих мокрых шмотках, горячий и солнечный. Чан притянул его ближе, запустил пальцы в его потемневшие от воды волосы. Целовать его было круто — лучше любых самых смелых фантазий. — Ты меня убьёшь, — сдавленно пробормотал Чан в перерыве между поцелуями, и Чонин, засмеявшись, начал стягивать с него одежду, пока не оставил Чана в одних трусах. — Тут постоянно кто-то тонет, — бросил Чонин, и Чан не понял, шутит он или нет. Чонин взял его за руку и повёл за собой в тёплую воду, и Чан послушно шёл, пока вода не дошла ему до самого подбородка. Чонин обернулся через плечо, бросил на него долгий неясный взгляд и отпустил его пальцы. Чонин нырнул, и Чан уже знал, что увидит, знал и не удивлялся. Из всего, что произошло за последние дни, Чонин с его русалочьим хвостом едва ли были самым странным или поразительным. Как тоскливо бы это ни звучало, но самой волшебной вещью оказалась возможность целовать парня, который тебе нравится и не бояться — ни за себя, ни себя. Чан опустил лицо под воду — разглядывая песчаное дно, поросшее водорослями. Чонина рядом видно не было, и Чан мог только гадать, как далеко он способен уплыть за такое короткое время. Чонина он почувствовал за мгновение до того, как тот оказался рядом — просто в одну секунду задрожало всё внутри, а потом он почувствовал тяжесть чужих ладоней на плечах. Руки скользнули по его груди и животу, прошлись между бёдер, а потом Чонин появился перед ним — и его бледное лицо под водой казалось таким же зеленоватым, как его хвост. Чан хотел вынырнуть, чтобы сделать вдох, но Чонин потянул его дальше под воду, и в его хватке было столько силы, что едва ли Чан бы смог вырваться. Сквозь толщу воды на их головами бледным бликом виднелось солнце — и Чан с каким-то внезапным отчаянием засмотрелся на него. Чонин коснулся его подбородка и повернул его лицо к себе, проговорил одними губами чёткое «нет». Из его рта не рвались к поверхности пузыри воздуха — и Чан заметил тонкие щели жабр на его шее. Медленно, но верно начало жечь лёгкие — Чан замотал головой, дёрнулся вверх, к солнцу, но Чонин не отпустил его. Глаза у него стали совсем чёрные, страшные, но Чан не мог перестать в них смотреть. Огромный чонинов хвост змеился совсем рядом, мутил воду, и Чан потянулся к нему ладонью, коснулся гладкой чешуи, полупрозрачного нежного плавника. Тут постоянно кто-то тонет, сказал Чонин тогда, и эта мысль теперь снова вертелась в чановой голове. Должен же во всём этом какой-то смысл — не может Чонин быть просто красивым мальчиком, который любит море, который, наверное, и есть само море. Может быть, это Чана сейчас наказывают за его самую большую и стыдную тайну или скорее за то, что он пусть и всего на неделю, решился вытащить её наружу. Чонин гладил его лицо пальцами, будто пытался запомнить каждую делать. Его взгляд совсем ничего не выражал, пустой, не заинтересованный, будто вода затушила весь тот огонь, что горел в его сердце. Горло сдавило спазмом, и Чан выдохнул остатки кислорода — цепь пузырьков забурлила и проплыла вверх рядом с его виском. Даже в тот момент Чану так и не стало страшно — точнее он не испугался Чонина, а в собственную смерть, даже такую нелепую, почему-то очень легко поверилось. Чонин моргнул, и его взгляд ожил, смягчился. Он отпустил чаново запястье и просто переплёл их пальцы. Грудь сжгло страшно, и Чану показалось, что он заплакал, но в воде этого было толком не понять. Чего ты ждёшь, мысленно спросил Чан, и Чонин подплыл ближе, обнял его за талию и положил голову ему на плечо. Кто вообще так убивает… В какой-то момент он начал терять сознание, было больно, было темно, но всё ещё нестрашно. Чонин держал его в своих руках, ласково гладил по волосам, будто убаюкивая, и Чан даже готов был так уснуть. Темнота накрыла его, будто на голову надели пакет, воздуха не хватало. Чан, кажется, ещё выдавил из себя какой-то звук, потерявшийся в толще воды, а потом всё закончилось, будто кто-то выключил телевизор. Когда он открыл глаза, он лежал на краю берега и волны мягко прокатывались по его ногам и животу. Чонин был рядом — положил голову Чану на грудь и смотрел на него очень мягким, почти обеспокоенным взглядом. Чан открыл рот, чтобы выругаться, но горло болело страшно, и единственным, на что его хватило, был едва слышный хрип. — Ты не боялся, — сказал Чонин немного удивлённо. — Не знаю, правда, это значит, что ты думал обо мне слишком плохо или слишком хорошо. Чан прикрыл глаза и раздражённо отвернулся. Сердце набирало ход в груди и вскоре заколотилось, как сумасшедшее. Реальность произошедшего волной накатывала на усталое измученное сознание. Чонин, кажется, поцеловал его в висок, и Чану стало немного легче. Он полежал так немного с закрытыми глазами, слушая, как совсем близко шуршит море, а потом вновь попробовал заговорить. — Зачем? Вышло неловко, с болью вышло, и Чан подумал про рыбью кость, застрявшую в горле. Он повернулся, чтобы заглянуть Чонину в лицо, и тот встретил его взгляд с такой открытостью и искренностью, что у Чана стало тяжело на сердце. — Это был подарок, — сказал Чонин и, наклонившись, поцеловал Чана. Чан обнял его за шею — было так странно и спокойно теперь, было так хорошо чувствовать чужие тяжесть и тепло на своей груди. Бедра коснулось что-то гладкое и прохладное — хвост, понял Чан и, когда Чонин отстранился, правда увидел, что тот так и лежит на берегу и только часть его хвоста погружена в воду. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Чан, хотя на языке вертелось другое. Может, у Чонина просто не хватило духу его утопить, а может, это была какая-то проверка. — Что за подарок? Возможность жить дальше? Чонин покачал головой, а потом, смахнув мокрую чёлку в сторону, прикоснулся к чановому лбу. — Ты очень грустный хён, хён, — сказал Чонин, слабо улыбнувшись. — А теперь слушай. Слушать что, хотел спросить Чан, но Чонин вновь наклонился, чтобы коротко дотронуться до его губ своими. Пусть бы это длилось дольше, пусть бы эта неделя никогда не кончалась. Чан бы пошёл за Чонином в море ещё раз — и был бы согласен никогда оттуда не вернуться. Слушай, сказал Чонин, и Чан слушал — тихий шёпот моря у его ног, далёкие крики чаек, их с Чонином дыхание. А потом он различил музыку — казалось, что она была где-то ужасно далеко от них, но потом Чан понял, что она звучала в его голове, становилась всё ближе, становилась всё громче и громче… — Крутая песня, — сказал Чан и поглядел в безоблачное лазурное небо. Чонин скатился с него и разлёгся на спине, Чан инстинктивно нашарил его ладонь своей. Он прикрыл глаза, слушая эту странную музыку, рождавшуюся в его голове, и его сердце тихо и счастливо пело. В теле была какая-то странная лёгкость, какая-то незнакомая новая сила, но Чан чувствовал себя собой больше, чем когда-либо до этого. Может быть, он правда умер там на секунду, подумал Чан, и Чонин, будто уловив его мысли, крепче вцепился в его ладонь. Музыка разлилась по его телу, забилась в груди, и Чан задрожал от того, каким огромным показалось ему это чувство. Что-то такое же он испытывал каждый раз, когда прикасался к Чонину, а теперь — теперь оно всегда будет с ним? — Это ты, — сказал Чонин, когда они наконец собрались с силами и оделись. Перед этим он нырнул в море на несколько долгих минут — будто прощался, а потом вышел из него обычным человеком. Чан поднял на него недоумевающий взгляд, и Чонин, на секунду закатив глаза, приложил ладонь к его груди. — Слушай, — повторил Чонин, глядя Чану в глаза, и чуть тише добавил: — И пусть другие тоже слушают.