Одно желание на двоих

      — Я идиот, — пробормотал Юнги, натягивая бейсболку так низко, что едва видел дорогу. — Это может быть просто гормональный сбой. Или усталость. Или… я не знаю… отравление.       — С пяти положительных тестов подряд? — скептически приподнял бровь Джин, захлопывая за ними дверь. — Да-да, определённо отравление. Слишком счастливым будущим отцовством.       — Прекрати, — буркнул Юнги. — Я серьёзно. У меня никогда раньше не было задержек. Это может быть что угодно.       — Может, — спокойно согласился Джин. — Именно поэтому мы идём к врачу. Чтобы «что угодно» либо подтвердилось, либо развеялось. Ты сам попросил меня пойти с тобой, помнишь?       — Потому что ты единственный, кто не паникует. И не задаёт идиотских вопросов.       — Зато ты их обожаешь. Я даже глаз не успел открыть, как ты вломился ко мне с этим прекрасным: «Почему ты, вместо того чтобы отвечать мне, трахался с Чонгуком?» Ты вообще в порядке?       — Нет. Судя по тестам — я беременен. Так что у меня официально есть оправдание. Гормоны, знаешь ли. И между прочим, ты так и не ответил.       Джин тяжело вздохнул и подтолкнул бурчащего друга идти вперёд, придерживая его за плечо. Он не злился. Если Юнги сам ещё не до конца принял случившееся и цеплялся за малейшие сомнения, то Джин был уверен. Пять тестов с двумя полосками, тошнота по утрам, раздражительность, перемены настроения и внезапные приступы голода — всё это уже не совпадения. Это симптоматика.       Юнги и раньше был не самым уравновешенным омегой: бурчал, жаловался, швырял подушками в телевизор. А теперь это всё усилилось в два раза. И Джин уже мысленно молился, чтобы у Намджуна хватило терпения пройти через весь этот бардак. Все девять месяцев.       — Отвечай, — повторил Юнги, фыркнув. — Было или не было?       — Отвечаю, — спокойно сказал Джин. — Ничего не было. Могло бы быть, но вовремя пришёл Хосок.       — Обломщик малолетний, — мрачно прокомментировал Юнги.       — Не надо так. Это даже к лучшему. У нас с Чонгуком пока не до конца всё понятно. И если бы добавился ещё и секс, стало бы только сложнее.       — Делать вам нечего…       После этих слов оба замолчали. Разговор подошёл к точке кипения, и теперь всё словно утихло. Лишь шаги по асфальту да приглушённый городской шум. И только у самого угла клиники Юнги вдруг замедлил шаг. Словно что-то внутри дёрнуло резко, остановило.       — Джин…       — М?       — А если я правда… беременен? — голос был хриплым, почти неслышным. — Если это всё не шутка?       Джин повернулся к нему. Ни шуток, ни усмешек — только тёплая, серьёзная мягкость.       — Тогда мы сядем. Выдохнем. И спокойно подумаем, что дальше. Это не катастрофа, Юни. Это жизнь. Она приходит, когда хочет. И ты справишься. А я рядом. И буду рядом.       Юнги молча кивнул. Только тогда сделал шаг вперёд в здание клиники. Врач оказалась молодым омегой с уверенным, но не давящим голосом. Приветливо поздоровался, выслушал краткую историю, кивнул, и, почти не тратя времени, предложил перейти к УЗИ.       — С учётом пяти положительных тестов, симптомов и задержки, мы просто подтверждаем, и определим срок, если всё подтвердится.       Джин устроился рядом с Юнги и, когда врач коснулся датчиком его живота, просто взял его за руку в молчаливой поддержке       — Вот он, — через пару минут сказал он, показывая на экран. — Очень маленький, но всё уже на месте. Сердцебиение ровное. Шесть недель. Поздравляю. Вы беременны.       Юнги смотрел в экран. В упор. Не мигая. Будто это не он, не его тело, не его реальность.       — Вдохни, — прошептал Джин. — Ты уже минуту как не дышишь.       Юнги вдохнул. Медленно, тяжело. Лёгкие наполнились воздухом, но с ним пришёл и страх. Рядом с трепетом. С чем-то необратимым.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал Джин. — Я с тобой. Даже если ты будешь рыдать над дорамами и швыряться тапками, я рядом.       — Уже рыдаю, — пробормотал Юнги. — Тапки пока жалею.       Он слабо усмехнулся. Улыбка дрожала, но была настоящая. Как будто внутри него впервые щёлкнуло что-то светлое.       — Сделайте снимок, пожалуйста, — попросил он у врача, голос дрожал от переполняющих эмоций. — Мне нужно показать его одному козлу.       Врач, уже привычный к таким моментам, понимающе кивнул.       — Только если он грохнется в обморок от этого снимка, — вставил Джин, — хорошо бы, чтобы рядом кто-то стоял. А то он у тебя и без того тот ещё растяпа.       — И по делу ему, — пробурчал Юнги, вытирая слезу и криво усмехаясь. — В следующий раз велю надеть два презерватива: один — на всякий случай, второй — потому что у него руки не из того места.       Юнги, получив распечатанный снимок, взял его аккуратно, как будто это был хрупкий реликт. Глянул, прижал к груди. Молча. Только губы едва дрогнули.       — Маленькое, — выдохнул он. — А уже успело выбить почву из-под ног.       — Добро пожаловать в отцовство, детка, — тихо сказал Джин, сдерживая улыбку. — Ты даже не представляешь, насколько весело будет дальше.       Даже когда они, пройдя все процедуры и встав на учёт, вышли на улицу, Юнги всё так же крепко сжимал в руках снимок. Джин усадил его на лавочку и, не говоря ни слова, отошёл за водой. Он знал, что Юнги нужно хотя бы пару минут тишины. Но тишина продлилась недолго: на экране телефона загорелась входящая видеосвязь: Намджун ♡.       — Ну как ты? — спросил альфа, как только изображение загрузилось. В голосе была нежность, тёплая тревога, почти отцовская. И ещё чуть сдерживаемое волнение.       Юнги слегка вздёрнул плечо, прищурился от солнца и поднял руку с фотографией.       — Шесть недель. Сердце уже бьётся.       Намджун замер. Он смотрел на снимок, будто на что-то священное. Потом вернул взгляд на Юнги и улыбнулся мягко, широко, до ямочек. Его глаза блестели.       — Он уже живёт внутри тебя. — Голос чуть охрип. — Это чудо.       — Это ты. Ты и твой неуклюжий, гениальный, вечно всё преодолевающий ген, — фыркнул Юнги, но губы дрогнули в ответной улыбке. — И мои гормоны. Надеюсь, ребёнок будет красивым, как я, и терпеливым, как я. Иначе мы все погибнем.       Намджун рассмеялся легко, искренне, с тем самым тёплым звуком, который Юнги любил больше всего.       — А что же тогда у него будет от меня?       — Ямочки, — просто ответил Юнги, не задумываясь.       — Я люблю тебя, — серьёзно сказал Намджун, и голос его стал чуть ниже. — С каждым днём всё сильнее. И я не могу дождаться того момента, когда положу руку на твой живот. Я хочу, чтобы он чувствовал меня. С самого начала. Каждую секунду своей жизни.       Юнги замолчал не потому что не знал, что сказать, а потому что это тепло внутри подкатило слишком резко. Нужно было всего пару секунд, чтобы дышать ровно. А потом он тихо произнёс:       — Я тоже люблю тебя. Даже когда ты забываешь свои носки в микроволновке.       — Один раз, Юнги! Один. И то по ошибке!       — Ммм, да-да. Конечно, — протянул Юнги с кривой ухмылкой.       На экране Намджун снова рассмеялся, и от этого Юнги вдруг понял: он счастлив. Вот так просто, тихо, без фанфар и вспышек. Просто потому, что у него есть этот человек. Потому что внутри него растёт их малыш. Потому что у них теперь есть будущее, которое уже случается.       Когда Джин вернулся с бутылкой воды, Юнги всё ещё держал телефон в руках. Он повернул экран к нему, показывая улыбающееся лицо Намджуна.       — Он счастлив, — сказал Юнги просто. — Мы оба. Точнее, мы уже трое.       Джин улыбнулся, опустился рядом на лавочку и мягко хлопнул друга по плечу.       — Я ведь говорил. Теперь вы официально семья.       Юнги взглянул на него и вдруг, без шуток, без защиты, с настоящей теплотой сказал:       — Спасибо, Джин. За то, что ты всегда рядом. Даже когда я вру, бурчу, рыдаю и делаю всё, чтобы меня послали подальше.       — Ты забываешь, я люблю тебя ещё с тех времён, когда ты носил лавандовые кеды с розовыми шнурками. А это, между прочим, было испытание. Настоящее, — усмехнулся Джин.       Юнги рассмеялся. А из динамика телефона донёсся весёлый голос Намджуна:       — Нам нужно устроить приветственную вечеринку для малыша! Только мы: ты, я, Чонгук и Джин. Кстати, он уже сказал тебе, что ты будешь крестным?       — Что?! — Джин вскинул брови, лицо вытянулось от неожиданности.       — Эй, Ким Намджун! — возмутился Юнги, глядя в экран. — Это я должен был ему сказать! Ты всё испортил!       — Прости, малыш, — улыбнулся Намджун. — Но ты же сейчас домой едешь? Отдыхай. Я отключаюсь. Люблю тебя.       Связь оборвалась, оставив лёгкую тишину между двумя омегами.       — Ну и? — нарушил её Юнги, повернувшись к другу. — Ты будешь крестным папой моего малыша?       Джин даже не моргнул.       — Юнги, да ты бы меня обидел, если бы выбрал кого-то другого. Даже спрашивать не нужно. Это честь.       — Ха. Вот теперь мне действительно хочется зефира, — пробормотал Юнги, опуская голову Джину на плечо.       — Будет тебе зефир. И пирожное. И еще много всего, что ты захочешь. А потом прогулка, потому что ты скоро официально превратишься в печеньку с ногами.       — Звучит как идеальный план.

***

      Возвращение в родительский дом вызывало у Чонгука странное волнение. Мысли не давали покоя, перемешиваясь с воспоминаниями и тем, что почти произошло.       Он отвёз Джина домой, и всю дорогу между ними царила тяжёлая тишина. Не ссора, не отстранённость, а гулкая недосказанность. Внутреннее эхо того, что они оба решили не проговаривать. Они не обсуждали ночь. Не вспоминали, как легко Джин оказался в его объятиях, как жадно тянулся к нему, как срывал с плеч рубашку. Всё происходило слишком быстро, слишком естественно, как будто должно было случиться. И оно случилось бы, если бы не тихий, заспанный голос Хосока из дверного проёма:       — Папа?..       Это одно слово, простое, обыденное, оборвало всё. Джин отпрянул, Чонгук замер, дыхание сбилось. В комнате сразу стало холодно.       В машине, оба будто пытались не дышать слишком громко, чтобы не вспугнуть хрупкое молчание. Никто не сказал ни слова: не извинился, не пошутил, не вернулся к теме. Притяжение, которое было между ними, повисло в воздухе нерешённым, скрытым под слоем деликатности. Они решили замолчать об этом. По крайней мере, пока. Может, потому что боялись себя, друг другу, или последствий. А может, потому что оба знали: если это вспыхнет снова, остановить уже будет невозможно.       Чонгук не хотел останавливаться. Он хотел двигаться вперёд. Шаг, который он сделал, был для него по-настоящему серьёзным: он познакомил родителей с Джином. Этого не происходило с тех пор, как он впервые привёл в родительский дом папу Хосока, своего мужа. С тех пор прошло немало времени, и Чонгук долго никого не подпускал настолько близко.       Джин был единственным, кто был Чонгуку по-настоящему дорог настолько, что ради него он был готов рискнуть всем. И сейчас, возвращаясь в дом родителей после того, как отвёз Джина домой, он чувствовал облегчение. Родители не просто приняли его выбор, они его поддержали. Тепло, искренне. И это было важнее любых слов.       Папа буквально светился, стоило Чонгуку переступить порог.       — Мне очень понравился этот омега, Сокджин, — сказал он, как только сын вошёл. — Такой воспитанный, вежливый. И немного застенчивый, — хихикнул он, идя за Чонгуком на кухню. — Прямо видно, что у него доброе сердце.       Чонгук усмехнулся, открывая холодильник.       — Он действительно особенный.       Отец замолчал на пару секунд, потом продолжил уже тише, без обычной иронии:       — Ты с ним другой. Спокойный. Мягче. Ты смотришь на него, как будто в нём весь твой мир.       Чонгук на мгновение замер, а потом кивнул, не отворачиваясь:       — Потому что так и есть.       Папа подошёл ближе, положил ладонь ему на плечо.       — Я рад, сын. Очень. Рад, что ты наконец-то двинулся дальше. Когда Хосок впервые упомянул Джина, я немного насторожился. Подумал, что, может, этот парень хочет подобраться к тебе через сына. Но стоило мне его увидеть, и всё стало ясно. Это ты, Чонгук. Ты держишься за него. Ты боишься отпустить.       — Я его почти потерял, — тихо признался Чонгук, опустив взгляд. — И то, как я пытался его удержать… Это была нечестная игра. Но тогда мне казалось, что иначе он уйдёт. А я не мог позволить себе снова потерять кого-то, кого так люблю.       Отец сжал его плечо.       — Ты сделал всё, как мог. Иногда путь к настоящему счастью не самый прямой. Главное, что теперь он рядом. И ты не один.       Чонгук вышел из кухни с бутылкой воды в руках и направился наверх, чтобы сказать Хосоку, что они собираются возвращаться домой. Но едва он ступил на первую ступень лестницы, как сверху раздалось:       — Пааааап! — Хосок, в своей любимой пижаме с динозаврами, уже мчался вниз, подпрыгивая на каждом шагу. Лицо сияло радостью. — Ты уже вернулся?!       — Вернулся, — усмехнулся Чонгук, поймав сына, когда тот буквально прыгнул к нему в объятия. — Осторожнее, малыш. Ты растёшь быстрее, чем мои рёбра выдерживают.       — Только если ты станешь старым и хрупким, — фыркнул Хосок, крепко обняв его за шею. — Ну так что? Ты поцеловал Джини за меня?       — Нет. Я поцеловал его за себя. А вот за тебя — ты сам должен это сделать.       — Отлично, — серьёзно кивнул Хосок. — Поехали. Я его поцелую.       Чонгук едва не поперхнулся воздухом.       — Хосок!       — А что? — удивился тот. — Ты же сам сказал, что я должен сам. Вот я и хочу. Пока не забыл.       — Сделаешь в следующий раз, — фыркнул Чонгук, опуская сына на пол. — Сначала домой, зубы, сон. Поцелуи завтра.       — Обещаешь?       — Обещаю. Если не передумаешь.       — Не передумаю, — с полной уверенностью заявил Хосок и важно направился к своей куртке. — Я уже решил. Джини должен знать, что я его тоже люблю. И что он теперь наш.       Чонгук смотрел ему вслед и не мог сдержать улыбку. Иногда самые простые слова, сказанные самым маленьким голосом, оказываются самыми точными. Джин действительно был теперь их. И это было лучшее решение в его жизни.

***

      Постепенно всё в их отношениях начало становиться на свои места. Без драм, без спешки — просто спокойно, по-настоящему. Чонгук вновь стал заезжать к Джину в кафе, как раньше. Иногда просто выпить кофе, иногда забежать на минутку, чтобы увидеть его глаза, услышать голос, убедиться, что тот рядом. Эти моменты стали тихим, но важным ритуалом.       И он сдержал обещание. Чонгук привёз Хосока к Джину, и мальчик чмокнув в щёку, объявив гордо:       — Это мой поцелуй. За отца я не отвечаю.       Джин смущённо улыбался, щеки вспыхнули розовым. А Чонгук просто стоял рядом и смотрел на них с теплом, которое сложно было бы объяснить словами.       Еще одним связующим звеном стало то что Намджун и Юнги официально сообщили, что ждут пополнение. Радость, перемешанная с лёгким волнением, объединила их всех. Готовилась небольшая вечеринка: домашняя, камерная, только для своих. И, конечно, Юнги, не меняясь в лучших своих традициях, сразу заявил:       — От вас двоих я жду подарок. Один. Совместный. Чтобы я видел, вы уже как пара. Так что старайтесь, холостяки.       Это было сказано с привычной ворчливой интонацией, но с нежностью, которая пряталась где-то между строк.       Совместные приготовления, переписки в чате, планы, споры о подарке и смех сблизили Чонгука и Джина ещё сильнее. Всё стало каким-то домашним. Лёгким. Их вечера втроём с Хосоком, мультфильмами, горячим шоколадом и тёплым светом в гостиной, были похожи на маленькие праздники.       А их поцелуи украдкой, когда Хосок отворачивался или засыпал, превращали каждый день в начало чего-то нового.       Они были похожи на парочку, которая только начала встречаться: с лёгкой неловкостью, с замиранием сердца от случайного касания и с нетерпением ждать следующей встречи.       Теперь между ними не осталось ни капли сомнений. Ни у кого. Ни в том, что всё происходит по-настоящему. Ни в том, что они движутся именно туда, куда и должны были прийти с самого начала.       И сейчас этот путь привёл их в квартиру Намджуна и Юнги, которая выглядела так, будто вот-вот начнётся детский праздник: повсюду яркие гирлянды, коробки с шариками и какие-то загадочные пакеты с надписями "сюрприз".       — Не обращайте внимания, — прошептал Намджун, заметив удивлённые взгляды Чонгука и Джина. — Это Юнги готовится к грядущим вечеринкам. Он всерьёз собирается устраивать праздники для сына и его друзей. По-моему, он готовится к тому, чтобы вступать в негласные соревнования с другими родителями кто устроит самый яркий и грандиозный день рождения.       Он усмехнулся, качнув головой с лёгкой иронией, но в глазах светилась тёплая нежность, та самая, с которой смотрят на любимого человека, даже когда тот слегка сходит с ума по поводу детских хлопушек и тематических тортов.       В этот момент из кухни донёсся стук, звон посуды и приглушённое ворчание. Через пару секунд в дверном проёме появился Юнги с повязкой на голове, мукой на щеке и ложкой в руке, которой он угрожающе размахивал в сторону Намджуна.       — Я всё слышу, — буркнул он. — И, если ты ещё хоть раз назовёшь это «соревнованием с другими родителями», я попрошу сына лично поручить тебе надувать все сто шариков. Ртом. Без насоса.       Джин мягко усмехнулся:       — Юнги, малыш ещё даже не родился, а ты уже запугиваешь Намджуна как следует.       — Запугиваю? — фыркнул тот, закатив глаза. — Я просто заранее готовлю его к суровой реальности отцовства. Раз он не способен уследить за такой мелочью, как презерватив. Который, между прочим, порвался — до или после — он тогда так и не понял. А теперь вот, у меня растет живот.       — Милый, пожалуйста... — простонал Намджун, зажав лицо рукой. — Я же уже искупил свою вину! С лихвой!       Юнги вскинул бровь, но промолчал. Только щёки его подозрительно зарозовели. Джин, наблюдая эту сцену, едва сдержал улыбку. Он понял, что Юнги заставил альфу пройти настоящие испытания и, судя по всему, ещё не раз напомнит ему о "несчастном презервативе", особенно в моменты, когда тот решит поумничать.       — Кажется, кто-то всё ещё на условном прощении, — хмыкнул Чонгук, глядя на друга.       — Кто-то на испытательном сроке, — уточнил Юнги, обернувшись в сторону кухни. — А теперь хватит болтать. Через десять минут у нас планёрка по шарам. Джин, Чонгук, не стройте невинные рожи, вы тоже участвуете.       Он развернулся и скрылся за дверью кухни, оставив двоих альф обменяться взглядами.       — Подождите, — прошептал Чонгук, наклоняясь к Намджуну. — А разве всё уже не должно было быть готово? Я думал, мы просто придём, поздравим будущего папу и вручим подарок. А потом уйдём живыми...       Намджун так же шепотом ответил:       — Ты только при нём этого не говори. Серьёзно. Иначе получишь волчий билет. Навсегда. Беременные, они такие, знаешь ли. Особенно если это Юнги.       Чонгук нервно хмыкнул, а Джин только покачал головой с лёгкой, почти родительской улыбкой. Он оставил двух альф под прицелом шаров и ленточек, а сам, привычно скользнув взглядом по комнате, направился на кухню, туда, где его друг уже по-хозяйски возился у плиты.       Юнги стоял у раковины, что-то энергично перемешивая в миске, но вздрогнул, когда Джин мягко обнял его со спины, осторожно разместив ладони на пока ещё плоском животе.       — Я сам не понимаю, что со мной происходит, — тихо сказал Юнги, не оборачиваясь. — Веду себя как ребёнок, честное слово. Капризничаю, раздражаюсь, хочу то одно, то другое, потом плачу, потом смеюсь. Я же взрослый человек, мать твою.       — Ты беремен, Юни, — мягко напомнил Джин, прижимаясь щекой к его плечу. — Тебе можно всё, что ты захочешь. Даже вести себя как пять детей сразу.       Юнги выдохнул, напряжение чуть спало с его плеч.       — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — шепнул он. — Что не справлюсь. Что не смогу быть тем родителем, которого заслуживает наш ребёнок.       — Ты будешь самым лучшим папой для этого ребёнка. — Джин мягко сжал ладонь Юнги. — А знаешь, откуда я это знаю?       Юнги слегка качнул головой, не отрывая взгляда от блика в стекле окна.       — Потому что ты — мой друг. Ты вытащил меня из самой глубокой пропасти, когда после ухода Тэхёна мне казалось, что дна уже нет. Ты не дал мне умереть внутри. Ты просто остался рядом, когда все остальные не знали, что делать.       Юнги всхлипнул, быстро провёл тыльной стороной ладони по щеке.       — А ещё, — пробормотал он, — я стал ужасно плаксивым. Прям как ты. Плачу от всего: от запаха жареных тостов, от детских песенок, от рекламы про щенков. Боже, что со мной?       — Как же я рад, — с улыбкой протянул Джин, — что у меня, хоть и ненадолго, появился напарник по слезам при просмотре фильмов. А то я уже чувствовал себя одиноким в этом океане чувств.       Юнги фыркнул, но в его глазах всё равно блестели слёзы. В этот момент из гостиной донёсся громкий чих, за которым последовал бодрый возглас:       — Один шарик взорвался! Но это был всего лишь тестовый! Надуваем дальше!       Юнги застыл на секунду, потом тяжело выдохнул, будто сбрасывая с плеч последние капли тревоги. Уголки его губ поползли вверх, медленно, но уверенно.       — Всё-таки, — сказал он, — я, возможно, и капризный, и чересчур эмоциональный, и временами невыносимый, но точно не сумасшедший. Потому что выбрал лучшую команду в своей жизни.       — Мы с тобой это знаем, — тихо ответил Джин, коснувшись его щеки. — Осталось только донести это до этих двоих в гостиной. До того, как они взорвут всю квартиру.       Юнги усмехнулся.       — Поздно. Там уже начало.       И где-то в глубине квартиры снова раздалось:       — ААА! Этот тоже был тестовый! Ну, почти…       — Почти? — хором произнесли Джин и Юнги и переглянулись.       Смех, запах домашней еды и мягкое тепло наполняли пространство, и в этой суматохе было нечто важное. Нечто, что называлось: счастье, которое строишь сам.

***

      Вечер выдался удивительно тёплым и домашним. В квартире пахло выпечкой и тёплым молоком, а за окном мягко мерцали огни города. Юнги сидел на диване, закутавшись в пушистый плед, и светился тихим, умиротворённым счастьем. Его ладонь почти машинально лежала на животе, и каждый раз, когда взгляд Намджуна задерживался на этом движении, уголки его губ расползались в глупую, но такую искреннюю улыбку.       — Я всё ещё не могу поверить, что скоро стану папой, — произнёс он, опускаясь рядом с омегой и обнимая его за плечи. Его голос был низким, почти трепетным. — Моя самая большая удача — это вы.       — Перестань, — фыркнул Юнги, хотя румянец тут же тронул его уши. — Ты ведёшь себя, будто я уже родил троих.       Джин и Чонгук наблюдали за этой сценой, каждый со своим бокалом вина. Их обоих захлестнуло чувство уюта и тихой радости, чужой, но такой заразительной. Они смеялись вместе с хозяевами, слушали, как Юнги рассказывает о дне, когда узнал о беременности, о том, как Намджун от счастья уронил кружку и чуть не обжёгся чаем. Смех был лёгким, почти детским, и вечер тёк неспешно, словно время решило сделать передышку.       Чонгук всё чаще ловил себя на том, что его взгляд невольно скользит к Джину. Тот чуть раскраснелся от вина, глаза блестели, а руки оживлённо жестикулировали, когда он рассказывал забавный случай из кафе. Его смех был мягким и светлым, и Чонгуку хотелось запомнить его наизусть.       Когда стрелки перевалили за полночь, Юнги зевнул и, опершись о плечо Намджуна, не без сожаления произнёс:       — Я, конечно, вас люблю, но моё счастье устало и хочет спать, — он кивнул на свой живот. — А вы оба, между прочим, уже красноглазые и хихикаете, как подростки.       Джин рассмеялся и кивнул.       — Наверное, да… Нам пора.       Чонгук достал телефон и вызвал такси. Решили, что сначала заедут к дому Джина, а потом альфа отправится к себе.       — Разве тебе не надо торопиться домой? — спросил Джин, украдкой глянув на него. — Сын, наверное, ждёт.       — Нет, с ним сегодня папа, — улыбнулся Чонгук, глядя на омегу чуть дольше, чем следовало. — Так что я могу задержаться.       Они вышли в ночной воздух, пропитанный лёгким запахом мокрого асфальта и цветущих деревьев. Такси подъехало почти сразу, и Чонгук, как само собой разумеющееся, открыл дверь, пропуская Джина вперёд. Лёгкое тепло от вина и непривычная близость делали этот момент чем-то особенным, тихим и правильным.       Такси мягко тронулось с места, оставляя за окнами ночной город. Фонари скользили золотыми бликами по стеклу, отражались в их лицах, а в салоне царила уютная тишина, нарушаемая лишь шорохом шин по мокрому асфальту и тихим гулом двигателя.       Джин сидел, чуть прижавшись к прохладной двери, и украдкой наблюдал за Чонгуком. В полумраке его профиль выглядел особенно чётким: сильная линия челюсти, прямой нос, сосредоточенные глаза и широкие плечи, на которые так хотелось опереться. Альфа сидел расслабленно, но его взгляд то и дело возвращался к Джину, задерживаясь на лице чуть дольше, чем следовало бы, будто изучая его.       Молчание между ними было густым, наполненным чем-то едва уловимым смесью тепла, вина и той самой искры, от которой внутри рождалась сладкая дрожь. С каждой минутой Джин ощущал, как сердце бьётся быстрее. Подогретый алкоголем и воспоминанием о тихом счастье Юнги и Намджуна, он вдруг понял: он тоже хочет позволить себе шаг навстречу. Не только сердцем, но и телом.       Мысли кружились, дыхание стало глубже. Он чувствовал запах Чонгука: тёплый, немного пряный, вызывающий желание приблизиться. И когда машина плавно свернула на тихую улицу, Джин, не отрывая взгляда от окна, решился:       — Слушай… — голос его был ниже обычного, почти шепот. — Уже поздно… Может… останешься? На завтрак.       В глазах альфы мелькнула тёплая, живая искра. Он не стал уточнять, что подразумевается под этим приглашением, лишь слегка улыбнулся, и в этой улыбке было что-то обещающее.       — Останусь.       Что-то дрогнуло в груди Джина, не тревога, а тихое, давно забытое волнение и ожидание.       Чонгук расплатился с водителем, открыл дверь и вышел первым. Ночная прохлада коснулась кожи, и вместе с ней пришло странное, волнующее ощущение, будто эта ночь может стать началом чего-то нового, чего он так долго ждал. Джин шагнул следом, на мгновение поднял взгляд на звёздное небо и, обернувшись к Чонгуку, вдруг замер. Их глаза встретились, и воздух между ними словно загустел, наполнился электричеством.       Чонгук сделал шаг ближе. Тёплое дыхание скользнуло по губам Джина, и омега сам, почти бессознательно, потянулся навстречу. Их губы встретились, мягкие, податливые, дрожащие от едва сдерживаемого волнения. Джин сразу откликнулся на поцелуй, впустил Чонгука, позволив его языку исследовать глубину, требовательно, но нежно одновременно.       Омега не сопротивлялся. Он полностью отдавался в эти руки, в этот поцелуй, в это мгновение, доверяя себя альфе без остатка. Его ответ был мягким, послушным, но в нём было что-то бесконечно искреннее: тихая капитуляция и признание, что он не оттолкнёт. Горячее дыхание смешалось, и внутри Джина что-то растаяло, согревая и пугая одновременно.       Он осторожно прихватил зубами нижнюю губу Чонгука, провёл по ней языком, а потом сам скользнул внутрь, легко касаясь нёба, зубов, запоминая вкус и отдаваясь этому мгновению целиком. Волна возбуждения накрыла обоих, затмевая разум, заставляя хотеть большего: ближе, глубже, теснее. Хотелось чувствовать друг друга не только губами, но и телом, ощутить тепло и тяжесть рядом, полностью раствориться в этом притяжении.       Они оторвались друг от друга лишь на короткий миг. Ровно настолько, чтобы, спотыкаясь о собственные чувства и сдерживая улыбки, пройти до квартиры Джина. Их пальцы всё это время оставались переплетёнными, и каждый шаг казался предвестием чего-то нового.       Они вошли в квартиру, и дверь за их спинами тихо щёлкнула замком. Внутри было полутемно, лишь свет от уличных фонарей мягко скользил по стенам. Джин, сбросив обувь, на секунду замер, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Но Чонгук, будто почувствовав его смятение, подошёл ближе и легко коснулся ладонью его спины, проводя вверх к шее.       — Ты дрожишь, — тихо произнёс альфа, и от его низкого голоса по коже побежали мурашки.       — Наверное… от тебя, — выдохнул Джин, даже не пытаясь скрыть правду.       Они снова потянулись друг к другу, на этот раз медленнее, смакуя каждое мгновение. Губы встретились, но теперь поцелуй был другим — не порывистым, а тягучим, почти ленивым, с тихим обещанием чего-то большего. Джин отступал назад, шаг за шагом, пока спина не коснулась стены коридора. Чонгук прижал его к себе, их тела слились в единый силуэт.       Тёплые ладони скользнули под тонкую ткань рубашки, и Джин тихо выдохнул, прижимаясь к широкой груди альфы. Он чувствовал себя одновременно беззащитным и желанным, будто весь мир сузился до этих рук, этих губ и горячего дыхания у своей шеи.       — Джин… — голос Чонгука стал хриплым. — Если я зайду слишком далеко, скажи мне.       — Не остановлю, — честно ответил омега, глядя в тёмные глаза напротив. — Не хочу.       Эти слова стали последней гранью. Чонгук поднял его на руки, легко, будто Джин почти ничего не весил, и понёс в спальню. Тот обвил его шею, прижимаясь щекой к плечу, слыша ровное, тяжёлое биение сердца. Всё казалось нереальным, но желанным как сон, в котором не хочешь просыпаться.       Спальня встретила их мягкой темнотой и запахом Джина: шоколада, сладкого крема и чего-то домашнего. Чонгук опустил его на кровать, и омега машинально скользнул ладонями по его плечам, притягивая к себе. Их губы снова встретились, уже жаднее, глубже, и в этот миг Джин понял: он впервые за долгое время чувствует себя живым и любимым.       Чонгук притянул Джина ещё ближе, и мир вокруг окончательно растворился. Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое. Каждое прикосновение было новым откровением: лёгкий скользящий жест по спине, поцелуй в ключицу, тёплые ладони на талии. Джин чувствовал, как тает от этих прикосновений, его сердце бьётся быстрее, а тело само ищет близости.       Пальцы Джина с ловкостью расправились с маленькими пуговицами на рубашке альфы. Шелковая черная ткань плавно сползает с гладкой кожи, открывая вид на то, о чем омега только фантазировал. Пальцы пробегаются по кубикам пресса, очерчивая каждую выделяющуюся мышцу на подтянутом теле. Короткие ноготки царапают затвердевшие соски, и следом поглаживая их большими пальцами, когда Чонгук шипит в поцелуй.       Оторвавшись от столь любимых губ, Чонгук льнет к изящной шее Джина, кусая, зализывая и следом целуя свои следы: знаки принадлежности, что к утру раскрасят красивым узором мрамор нежной кожи. Длинные пальцы омеги зарываются в его волосы, массируя кожу, направляя его туда, где острее чувствует удовольствие от ласки.       — Как же ты прекрасен. – Бормочет Чонгук, спускаясь ниже, расцеловывая кожу живота до кромки брюк. Его ладони скользят по рукам омеги вниз, очерчивают скульптурный изгиб тонкой талии. Бархат нежной кожи под кончиками пальцев покрывается мурашками от его ласк, выбивая томный вздох из уст омеги.       — Сними их. – Хнычет Джин, и тут же сдавленно мычит, когда Чонгук через ткань штанов слегка прикусывает головку выпирающего члена. Брюки медленно скользят вниз, и Джин вздрагивает от поцелуя во внутреннюю часть бедра.       — Нет! нет! Чонгук! – Скулит Джин, извиваясь. – Не сейчас! Нет времени на это!       Поцелуй в пупок, боксеры со спущенными штанами слетают с его ног, летят куда-то в темноту комнаты. Туда же летят и вещи альфы. Голое, горячее, тяжелое тело придавливает Джина к кровати, губы альфы накрывают его губы, толкаясь языком в рот, щекоча нежное небо, посасывая верхнюю губу.       — У меня нет смазки. – Целуя в щеку, говорит Чонгук. Он подхватывает Джина под бедра, закидывает ноги себе за спину и омега скращивает голени, сильнее прижимая к себе. Альфа двигается, трется своим возбуждением о живот Джина.       — Не…надо — задыхается Джин, впиваясь ногтями в спину Чонгука, царапая от разливающегося наслаждения. — Я достаточно мокрый. — И прикусывает губу, когда чувствует пальцы между ягодицами.       — Ты уверен? – Джин машет головой и Чонгук надавливает одним пальцем на звездочку мышц. Действительно, природной смазки Джина так много, что палец полностью погружается в анус, не встречая сопротивления. Второй палец проталкивается немного трудней, чувствуется теснота упругих стенок, и Джин недовольно морщится. Чонгук отвлекает от неприятных ощущений, россыпью поцелуев в щеки, лоб, скулы и губы, сглатывая болезненный стоны. Когда Джин под его ласками расслабляется, и перестает сжимать мышцы вокруг его пальцев, Чонгук добавляет третий, задевая комочек мышцы, доставляя не только боль, но и наслаждения от растяжки.       Джин уже и забыл, как это, чувствовать себя наполненным, насаженным до упора на член альфы. От долгого перерыва мышцы расходятся туго. Каждое движение приносит дискомфорт и терпимое жжение. Чонгук не останавливается, давая привыкнуть к своему размеру, а наоборот медленным скольжением, преодолевая сопротивление мышц, растягивает под свой размер. Войдя полностью, он гладит его волосам, убирает прилипшие к потному лбу локоны и целует, пока двигает тазом назад, почти выходя и толкаясь обратно до конца.       Чонгук очень нежен и осторожен, стараясь не причинить боли, двигается плавно, хоть омега и сопит недовольно, и требовательно хнычет быстрее и глубже. Это первый их секс, он не хочет торопиться. Он старается запомнить каждую эмоцию, насладиться каждым стоном. Ему нравится легкая боль от ноготков Джина, которыми он, не жалея, полосует его спину.       Приоткрытые в наслаждение губы омеги, когда он с очередным толчком попадает по простате, его религия, канон и библия. Он сожалеет, что не может в полной мере насладиться стонами Джина, которые достаются подушке, что прикусывает омега.       Томный шепот «еще» приближает его к разрядке. Он чувствует, что Джин тоже на пороге оргазма. Толчки Чонгука становятся быстрее, размашистее, мышцы вокруг члена сокращаются и Джин срывается на высокий стон.       Чонгук ведет губами по линии шеи Джина, задерживается у тонкой кожи на изгибе плеча. Омега выгибается навстречу этому прикосновению, обвивая руками его плечи. Тёплое дыхание альфы щекотало кожу, и от предвкушения по телу Джина прошла дрожь.       — Джин… — тихо зовет Чонгук, будто спрашивая разрешения.       — Я твой, — шепчет омега, и в голосе было столько нежности и уверенности, что альфа больше не сомневался.       Следующий момент показался вечностью. Губы Чонгука прижались к его шее, оставляя горячий поцелуй, который перешёл в лёгкий, властный укус. Джин тихо стонет, ощущая, как в этом прикосновении отражается всё: желание, забота, притяжение, которое они больше не хотели отрицать. В груди разлилось странное, щемящее чувство. Не только страсть, но и долгожданная принадлежность.       Метка легла на его кожу, невидимой печатью связывая их. Джин провёл пальцами по волосам Чонгука, притянул его ближе, уткнувшись лицом в тёплую шею. Всё внутри наполнилось спокойствием и мягким светом. Ввпервые за долгое время он ощущал себя на своём месте, в полной безопасности, словно нашёл дом не в стенах, а в объятиях этого человека.       Судорожно втягивая воздух сквозь зубы, Джин тихо шипел, когда Чонгук кончиками пальцев осторожно провёл по свежей метке. Каждое прикосновение разгоняло по телу волны тепла и лёгкой боли, но эта боль была особенной: сладкой, нужной, говорящей о том, что теперь они неразрывно связаны. Джин не уходил от его рук, наслаждаясь, как альфа с благоговением изучает и охраняет своё «творение».       Тело приятно ломило после ночи, полной близости и долгожданной нежности. Любая попытка повернуться отзывалась тянущейся слабостью, но Чонгук, заметив это, помог устроиться удобнее. Он уложил Джина на бок, обнял за талию и прижал к себе, позволяя ему слышать размеренное биение своего сердца. Утренние лучи мягко скользили по простыням и их коже, а тихое дыхание в унисон создавало чувство домашнего уюта, которого Джин не испытывал уже много лет.       Тёплая ладонь Чонгука медленно скользнула по его спине, пальцы легко задели волосы и уложили прядь за ухо. Его губы нашли шею Джина, прошлись по линии ключиц и задержались на метке. От этого прикосновения по телу омеги пробежала дрожь, и сердце на мгновение замерло.       — Теперь ты мой, — тихо выдохнул альфа, уткнувшись носом в его волосы, впитывая родной запах.       — Всегда был, — ответил Джин почти беззвучно, прижимаясь ближе и чувствуя, как в груди распускается тёплое, уверенное чувство, словно солнце внутри.       Солнечные лучи медленно заливали комнату, играя на простынях и коже. За стеной мир жил своей жизнью, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось. Их собственное солнце светило только для двоих, и никакие внешние тучи больше не могли затмить это тепло.