ни больше, ни меньше

Max Richter — November Падает снег, падает-падает, стелется по земле. Небо чернеет над головой, словно бархатное полотно, траурное полотно. И лежать на земле так страшно, страшнее всего, что ей выпадало, и всё же она лежит, зачерпывая руками ледяные хлопья. И они тают, безоговорочно, неизбежно. Тают под её горячими ладонями — он делает больно ей, она — ему. Всё по-честному. Платье тонкое, намокает быстро, и холод устремляется в самую глубину её тела, проникает в кости. И вроде бы не различить, где она, а где снег, всё белым-бело, всё холоднее, чем позволительно живому. Гермиона слышит раскатистый звук, больше похожий на скрежет, и почему-то становится больно в горле и в груди, больнее, чем было до того, и тогда она понимает, что смеётся, смеётся, содрогаясь всем телом, смеётся до хрипоты, до кашля и накатывающей тошноты. А вдали где-то огни мерцают, подобно звёздам, которых на небе сегодня нет, и Гермиона спрашивает сама себя, бывает ли небу больно, когда звёзды светят внутрь него, когда никого не касается их сияние, крошатся ли они, когда никто не видит. А потом смеётся ещё отчаяннее, а под лопатками раскалённо-ледяное, тает, стекает по коже, покрывается землёй. Она не помнит, как добралась сюда и далеко ли она ушла, уползла, как покалеченная псина. Хватило ли ей сил отойти как можно дальше от школы, гудящей под рождественские гимны, под мягкость света свечей, под запах омелы и апельсинов. Да и так ли важно, если холод забирает память, остужает боль, а боли в ней слишком много. Она бьётся сотнями птиц с железными перьями, с острыми клювами, вырывающими куски плоти, и всё кипенно-белое, как внутри неё, так и вокруг. Она бьётся в ней сплавом слов, перетекающих по венам: «Никогда не смотри на меня так, никогда не смей смотреть на меня так». А затем другие, не менее хлёсткие слова ложатся поверх тех, что звучат в памяти: — Посмотри на меня, Грейнджер, смотри на меня, — и теплота, обжигающая, ранящая, глушащая утробный крик, вспыхивает то на щеках, то внизу шеи. Кажется, теплота ищет пульс, вибрирует под чужими ладонями, словно вся кровь в теле хлынула в те места, которых эти ладони касаются и сжимают, так крепко, как если бы она любила Гермиону. Гермиона открывает глаза, качая головой из стороны в сторону, словно мечась в бреду. Её не должно быть, только не она. Неужели даже в лихорадке она не может оставить её в покое? Я вытравила тебя чёртовым виски. Пыталась. Гермиона видит обеспокоенное лицо, бледное и будто бы посеребрённое лунным светом. В глазах, чёрных, как вдовьи кружева, плещутся и ярость, и беспокойство, и что-то ледяное, отчего снег кажется тёплым. Гермиона чувствует, как замёрзшие и растрескавшиеся губы растягиваются в улыбке, но это выглядит оскалом, иначе почему бы ещё профессору Блэк, резко отпрянувшей, так дёргаться. Хотя виной тому может быть дрожащая рука, тянущаяся к её лицу, или кончики озябших пальцев, на мгновение тронувших её щёку. Откуда-то пробиваются другие голоса, тревожные, сливающиеся в беспорядочный шум. Беллатрикс, снова склонившаяся над ней, пытается приподнять её, подкладывая руки под спину. И её запах горько-пряный и сладкий одновременно — как печёные яблоки с орехами и мёдом, как скорбная полынь, покрытая инеем, — обволакивает всё существо Гермионы, заполняя лёгкие и пространство вокруг. Её кутают во что-то мягкое и тёплое, пахнущее, как Беллатрикс, и она думает, такой же ли запах прячется за грудной клеткой, к которой её прижимают, потому что внизу шеи, под волосами, она пахнет именно так. — Если бы Вы могли меня любить, — шепчет Гермиона, видя, как собственное дыхание утекает прочь, взрывается серебряной пылью, мириадами звёзд, блестит, переливается в холодном воздухе. — Она всего лишь пьяна, — говорит кому-то профессор Блэк, сжимая её до боли. Так хочется заплакать, но у неё нет слёз, ни капли, ни намёка, потому что она — высушенная и пустая оболочка, из которой изъяли всё живое мягкими и нежными руками с тонкими пальцами и запястьями, под кожей которых текут солёные воды. И темнота забирает её, перенося в утро на больничной койке. — Здорово вы вчера всех напугали, — говорит мадам Помфри, ставя перед ней стакан с водой. — Никогда бы не подумала, мисс Грейнджер, что вы на такое способны. Её снисходительный взгляд, выдающий полное разочарование, никак не трогает Гермиону, она просто ждёт, пока та договорит. Гермиона молча пьёт свою воду, собирает вещи, а затем, игнорируя все протесты Помфри, уходит, чтобы долго, до немоты стоять под горячими струями душа. Школа гудит слухами, оставшиеся на каникулы ученики шепчутся за её спиной, вызывая внутри волны раздражения. Она всего лишь перебрала огневиски и пыталась пересечь границу Запретного Леса в своём бальном платье. Гарри и Рона нигде нет, но, может, и к лучшему, потому что обсуждать произошедшее Гермиона не готова. Блэк находит её в библиотеке, где Гермиона прячется среди книг, которые взяла больше по привычке, нежели от желания читать. Они долго смотрят друг на друга, молча, почти не двигаясь. Беллатрикс стоит над ней, сложив руки на груди, словно ожидая, что Грейнджер заговорит первой, но на деле рассматривает её, прищурившись и слегка поджимая губы. — Могу встать, покрутиться, — говорит Гермиона, слишком слабая и уставшая для нарастающего напряжения. Это, конечно, ошибка, но почему она должна бояться теперь, разве она не достаточно терпела, пытаясь сберечь то хрупкое равновесие между ними? Равновесие, которого на самом деле никогда не было. — Я видела достаточно, — говорит Беллатрикс и неожиданно садится рядом. От привычной остроты не сталось и следа, словно все её ранящие углы сточились в библиотечной тишине, среди запаха пыли и книг. Её опаляющая близость, как всегда, выбивает из груди воздух, и Гермиона, едва сдерживая слёзы, смотрит за тем, как играют солнечные блики в чёрных волосах. Её взгляд спускается к шее, к вене, трижды пустившей ветвь под кожей, и от этого в груди жжёт, на мгновение ей даже чудится запах палёной плоти. — Что ты видишь в своих иллюзиях? — спрашивает Блэк, глядя Гермионе в глаза. Она подаётся чуть вперёд, так, что тепло её дыхания разбивается о подбородок Гермионы. — Вас, — отзывается Гермиона почти сразу, но слово звучит легко и чётко, сформированное годы назад. — Всегда вас. Беллатрикс качает головой, и волосы её пружинят от этого движения. Гермионе становится холодно, но не потому, что сейчас зима. А потому что у женщины, сидящей рядом, нет для неё ни любви, ни тепла. Только взгляд, в котором звенят осколки льда. Вот она смотрит на неё — и о кожу разбиваются ледяные брызги, протыкают плоть и несутся к сердцу. А потом целуют его своими острыми ледяными жалами.  — Мне не жаль тебя, — шепчет Беллатрикс, придвигаясь ещё ближе, словно хочет проникнуть внутрь, заглянуть под сердце. Гермиона отворачивается, а Беллатрикс долго смотрит на её профиль, на красивые и аккуратные черты, чью чёткость смазывает слепящий солнечный свет, крадущийся по стене. Такой же жестокий, как сама Беллатрикс. Она вдруг прижимается холодными губами к виску Гермионы, вдыхая запах её волос. Кожа у Гермионы пылает, будто она вся воспалена, и так странно обжигать губы об эту опаляющую сухость. Словно, будучи больным с температурой, прикасаться к кому-то ещё более горячему и такому сухому. Что будет, если прижаться к ней всем телом?  Гермиона встречает её взгляд, который оказывается неясным и затуманенным, будто кто-то завесил их лица дымной вуалью. И снова слышит внутри себя это отвратительное чувство, оно вьётся клубками змей, холодных и скользких, осыпается сотнями ржавых игл, оно напоминает ей обо всех печалях разом, как если бы кто-то снова открыл ящик Пандоры. И хочется сорвать с Беллатрикс эту маску застывшего превосходства и нелюбви. Дотронуться до красного и пульсирующего сердца, истекающего соком. Она всегда подходит слишком близко, чтобы ранить как можно глубже, взять из разорённой души Гермионы ещё больше. И теперь она так близко, чужая и неспособная её полюбить ни в одной из жизней, она так близко, потому что может оставаться рядом, только будучи одурманенной самым сладким из наркотиков, нежным, как тысячи женских рук — чужой любовью, о которой всегда знала, которую позволяла, но которую не могла допустить. И Гермиона смотрит на неё, всматривается в спокойное лицо, она видится ей совершенной, сотканной из тончайшей серебряной паутины. И на её прозрачной коже так красивы эти голубые магистрали вен, едва не светящиеся своей яростной силой.  — Конечно не жаль, — шепчет Гермиона, придвигаясь ближе, осмелев, словно хмельная. И замирает у самых губ будто окаменевшей Беллатрикс. — Я так люблю тебя, — тихо произносит звенящая на все лады боли Гермиона и касается своей ладонью тёплой щеки Беллатрикс, чьи руки тут же обхватывают её запястье, а горячий язык неожиданно скользит вдоль линии жизни, словно собирая следы этого прикосновения. Ошеломлённая Гермиона думает о том, что могла бы наслать сотни проклятий, способных растерзать женщину рядом. И становится страшно. Так страшно хотеть разрушить кого-то любимого, так страшно желать этого больше всего на свете, не получив любви. Гермиона собирается поцеловать Беллатрикс, но та отводит голову в сторону, и губы Гермионы прижимаются всего лишь к щеке. — И это всё, что тебе остаётся, — говорит Беллатрикс, поднимаясь на ноги и стремительно исчезая за стеллажами книг. Оставшееся время они стараются друг с другом не говорить, отравляясь случайными прикосновениями. Для Беллатрикс это перестаёт быть игрой, становится бременем, от которого Гермионе ещё тяжелее, словно она чувствует — что-то надломилось в этой женщине из-за неё. Они сталкиваются в коридорах, глядя друг на друга так, словно это неизбежность. Но обе знают: скоро всё закончится, растворится в памяти школьных стен, которые украсят к выпуску. Между ними остаётся боль одной и жесткость к ним обеим второй. Между ними остаётся недосказанность, удушающая и острая. Потому Беллатрикс не говорит с Гермионой вплоть до самого выпускного. Ровно до того момента, пока не затягивает её в тёмный класс и не целует с такой яростью, что губы трескаются и кровоточат. Гермиона чувствует всё в тысячи раз острее, ярче, словно покрывается ранами миллиметр за миллиметром. Всё в ней оживает от ощущения чужой мягкости под языком, от раскалённой глубины рта, терзающего её собственный. Язык утопает в нежности, струящейся внутрь неё, в теплоте, раскатанной по чужому нёбу. Пахнет яблоками и орехами, пахнет мёдом и полынью. Поцелуй на вкус — как цветы после дождя, и хочется вобрать его в самую суть себя. Гермиона цепляется за Беллатрикс, сходя с ума от ощущения её тела и языка, от прохлады стены, к которой она прижимается лопатками, пока рот наполняется трепетной мягкостью, горячей влажностью, подводящей к краю. Гермиона готова упасть, потому что знает — нельзя разбить то, что уже разбито. Беллатрикс отстраняется неожиданно, разрывая поцелуй, отнимая прикосновения, и холодный воздух между ними кажется ещё холоднее. Гермиона обхватывает себя руками, пытаясь успокоить дыхание и удержать сердце, рвущееся наружу. Она лихорадочно смотрит на Беллатрикс, чьи глаза блестят в полумраке. И тогда слова приходят сами, скапливаются на языке и падают тяжёлыми градинами. — Если бы вы могли меня любить… Беллатрикс смеётся как-то горько, надколото. Этот звук напоминает выщербленный край фарфоровой чашки. И Гермионе хочется провалиться на месте, лишь бы не испытывать этой боли от звука, от вида. От памяти, хранящей след поцелуя. И Гермионе Беллатрикс вдруг кажется ненастоящей, потому что на самом деле её нельзя прижать к себе, спрятать в своих руках, впитать своей кожей, чтобы в каждой клеточке жить ею, чтобы вдыхать полной грудью и чувствовать её внутри тянущей и острой, горячей и любящей.  Беллатрикс снова оказывается близко, тянет руку, накрывает ладонью лицо Гермионы и закрывает ей глаза, чтобы поочерёдно оставить на них поцелуй, шепча: — Ни больше, ни меньше. И Гермиона снова шепчет почти умоляюще: — Если бы только ты могла меня любить… — Даже если бы я могла любить тебя, — говорит ей Беллатрикс, — не стала бы. Она уходит, оставляя Гермиону в полумраке пустого класса. Оставляя полумрак внутри Гермионы. Пахнет яблоками, орехами и мёдом. Пахнет полынью — запах скорби.