ни больше, ни меньше

Спустя пять лет. Беллатрикс замечает её сразу, как только она входит в зал, потому что чувствует, как всё меняется, будто и впрямь то, что было одним, становится другим. Раньше с ней такое бывало, лишь когда чувствовала её взгляд на себе. Расправленные и бесстыдно — о бесстыдстве эта девочка всегда знала всё — обнажённые плечи, не тронутые даже локонами, выбившимися из причёски. Привлекает к себе внимание одним фактом своего существования, будь здесь первокурсники, с ума бы сошли, завидев героиню. Беллатрикс усмехается в бокал и делает внушительный глоток. Не сводит глаз, будто выжидая чего-то, хотя, конечно, знает, чего именно. Но Гермиона не торопится, здоровается с каждым, кто осмеливается подойти, о чём-то говорит, что-то пьёт пересохшими губами, нервно поджимая их время от времени. Конечно, это её стесняет, думает Беллатрикс, продолжая пить, но не чувствуя удовлетворения, потому что никак не может опьянеть. Шрам — чуть бордовая полоса — тянется от виска к губам, лишь слегка задевая верхнюю. В середине линия расходится тонкими ветвями и выглядит похожей на молнию. Через ключицу, завиваясь, проходят несколько алых линий — видимо, тот, кто использовал круциатус, был очень хорош — раз остались такие следы. Беллатрикс думает о том, сколько ещё шрамов скрывает это платье, расчерчены ли её бёдра так же, как лицо? Весь её вид выражает невозмутимость и спокойствие, но Беллатрикс видит, как порок мешается с нервозностью. Она боится вида своих шрамов, потому не пытается их скрыть, чтобы доказать окружающим, что не нуждается ни в жалости, ни в сожалении. Беллатрикс слышала рассказы о том, какой безумной становилась Гермиона Грейнджер на заданиях и как долго была способна выносить пытки. Авроры-новички стремились работать с ней, но те, кто видел её в деле, сторонились её компании, не понимали, боялись. Тот, кто не дорожит собственной жизнью, — непредсказуем и опасен. Но Гермиона уже второй год не часть аврората, не после того, что случилось в Малфой-Мэноре. Беллатрикс мало знает, что произошло тогда на самом деле, а сестра толком не рассказывала, предпочитая не вспоминать, каким образом была связана с Люциусом Малфоем. Беллатрикс кривится и опускает глаза, чтобы рассмотреть слово, растянувшееся от запястья до локтя. Грязнокровка. Аккуратные буквы, выведенные со всей тщательностью. Гермиона резко дёргается, будто почувствовав взгляд, будто этим взглядом проклятье было обновлено. Она смотрит на Беллатрикс, они совсем близко, и, конечно, Гермиона знала, что Беллатрикс наблюдает. Но их встреча происходит на её условиях, она смотрит на неё в тот момент, который выбирает сама. Не инстинктивно, как было всегда. Это её выбор. Между ними годы, наполненные тысячами событий, не сплетённых между собой, как когда-то было в стенах Хогвартса, нет, год за годом, отделявшим их друг от друга, Беллатрикс ждала её возвращения. Гермионе понадобилось пять лет, чтобы переступить порог школы. Беллатрикс салютует ей пустым бокалом и забавляется символичности момента. Но в глазах Грейнджер всё то же отчаяние, чудовищная нужда и то оплавляющее, светящееся, то самое, что пугало Беллатрикс с того самого момента, как эта девочка на неё посмотрела. Но даже тогда она была забавной в своей преданности и обожании зверушкой, не имеющей большого значения. Она дерзила, указывала на неточности и ошибки, смотрела прямо в глаза, будто её любовь давала ей право. За любовь Беллатрикс и наказывала её сильнее всего. А когда она ушла, чувство, что ею заполнен каждый угол замка, оставалось ещё очень долго, потому Беллатрикс поняла не сразу, что забава давно закончилась. Из суматохи мыслей Беллатрикс выдергивает какое-то движение, и только спустя мгновение она осознаёт, что Гермиона, сопровождаемая десятками взглядов, ушла. Блэк допивает шампанское и идёт следом, потому что знает, где найдёт её. В астрономической башне темно и тихо, даже портреты пустуют, бал выпускников — одно из самых любимых событий для обитателей картин. Беллатрикс находит её у широкого окна, залитую лунным серебром, будто луна сосредоточила весь свой свет на ней одной. — А если бы я не пошла за тобой? — спрашивает Беллатрикс, становясь позади. Она глубоко вдыхает свежий воздух, пахнущий мокрым камнем и старым пергаментом. — Но вы ведь здесь, профессор, — с насмешкой отзывается Гермиона, по-прежнему не глядя в сторону Беллатрикс. — Я больше не твой профессор, — замечает Блэк, продолжая рассматривать Гермиону со спины. — Ну, вы ведь всё ещё профессор, — бросает Гермиона, поводя плечом, будто сбрасывая невидимое полотно. — Грубость тебе идёт, — замечает Блэк. Усмехаясь, она подходит ближе, и её тень отражается всюду на стенах. — Однако я думала, что ты будешь смотреть на меня. Она видит, как Гермиона напрягается в одно мгновение, острые лопатки, проступающие через кожу, становятся видны ещё отчётливее. Беллатрикс подавляет желание коснуться их рукой — позже. Она стирает расстояние между ними абсолютно вероломно, и Гермиона это чувствует, хоть и старается изо всех сил не подавать вида. Каменная, но пылающая, она кажется такой плотной, но Беллатрикс знает, что за этим серебристым слоем лунного света одни лишь трещины и узоры. — Посмотри на меня, — говорит Беллатрикс с такой силой, что Гермиона вздрагивает. Но остаётся неподвижной. И тогда Беллатрикс подходит так близко, что безысходно упирается в её спину. Руки соскальзывают на живот, задевая бока, требовательно, неизбежно и одним сильным движением она разворачивает Гермиону к себе. Та закрывает глаза, и Беллатрикс шипит ей: — Не смей. И когда их взгляды наконец сталкиваются, Беллатрикс чувствует, как бездна схлопывается над её головой. — Ну что? — спрашивает Гермиона. — Чего ещё ты от меня хочешь? В глазах плещется тёмное, яростное. И пространство набирается густоты, обволакивает их, как будто нет ничего в этом мире, только они двое и пять лет, расчерченных болью. — Всё, что мне причитается, — отзывается Беллатрикс, глаза её блестят, волосы сбились на плечо и колеблются от их яростного дыхания, обезумевшего дыхания. — Боюсь, что я всё раздала в сражениях, — смеётся Гермиона, и смех у неё хриплый, непривычный, как снежные хлопья, тающие на коже, а под кожей… Под кожей ленты смолы и мечтаний, не сбывшихся в срок. — Остались лишь шрамы. Ни больше, ни меньше. Она говорит так, что на мгновение Беллатрикс верит, что даже на изнанке она исполосована, повреждена. Но лишь на мгновение. Потому что в следующее она прикасается к витиеватой молнии на щеке кончиками пальцев и восхищённо рассматривает её в отблеске серебра. А небо, стекающее с подоконника, бросает им в спины звёзды, и те падают, но достать до них не могут. И всё не так, как раньше. Беллатрикс опускает ладонь, горячую и сухую, на ключицу и смотрит прямо в глаза. — Мой круциатус оставил бы следы гораздо глубже, — говорит она, и на губы ложится улыбка, когда она не слышит, но чувствует, как часто и тяжело задышала Гермиона. И наконец, обхватив Беллатрикс руками, тянет ещё ближе к себе, чтобы следом прижать её к стене, оставаясь всё так же смертельно близко. — Ты не заслуживаешь ни дня из моей жизни, — рычит Гермиона, прислонившись к её лбу своим лбом. И Беллатрикс заливисто смеётся, потому что это неправда. — Но ты отдашь мне каждый, — говорит она и прижимается к её губам. Это не поцелуй, ещё нет, это проба, это воспоминание, утерянное где-то на задворках памяти. Тогда они были другими людьми, между ними были другие годы, не те, что Гермиона взяла для искупления своей любви. Это печать, сорванная жадно и сокрушительно. Беллатрикс хочется кусать, и она кусает, очень больно, по-дикому. Она вся поддаётся этому действию, наслаждаясь, утоляя, и Гермиона принимает это, принимает её. И следующий за этим поцелуй, настоящий, глубокий и отчаянный, окупает всё. В нём столько вкуса и бесстыдства, что кажется, будто стены исходят трещинами. Языки сталкиваются, сливаются, утопают во влажной и горячей глубине, и неистовство, окутывающее их, раскаляется до предела, а после предел исчезает. Они касаются друг друга жадно и бесстрашно, как будто делали это всегда, с самого основания мира. Где-то запускают фейерверки, наполняют бокалы, где-то весь мир живёт и переливается от текучести жизни. Пока в старой астрономической башне Беллатрикс забирает своё и требует больше. И поцелуев недостаточно, прикосновений недостаточно. — Ты отдашь мне всё, — шепчет она воспалёнными губами, блестящими от слюны и растёртой помады. И Гермиона думает почему-то о мёде, золотистом и вязком, и хочется снова провести по её подбородку языком, чтобы слизать этот блеск. Откидывается назад, и, обрамлённая лунным светом, она кажется сияющей, расчерченная узорами проклятий и боли. Красивая до одури. Беллатрикс не может насмотреться. — Ни больше, ни меньше, — говорит Гермиона, и Беллатрикс, запрокинув голову, смеётся. Пахнет сладостью мёда. Небо стелется полотном под ноги, Беллатрикс тянет её за собой, и Гермиона идёт, чтобы заставить её сиять.