Spellbound (Заворожённый)

      С каждым днём он становился всё более нервным. Ему не позволяли ни выходить из палатки, ни задавать вопросы о ходе сражений, зато личными вопросами засыпали с ног до головы. На них, однако, он также не спешил отвечать, с каждым днём становясь всё смурнее. С каждым прожитым закатом он всё больше ощущал себя узником, несмотря на то, что французский генерал всеми силами, как тому самому казалось, пытался убедить его в обратном. Теперь ему полагался рацион наравне с солдатами, ему доставались почти все вечера в обществе Польнареффа, который считал вызовом усугубляющееся молчание. Он из какого-то своего внутреннего упрямства был настроен во что бы то ни стало разговорить египетского прорицателя на хоть какую-нибудь тему, но тот всё чаще просто сидел в позе лотоса, медитировал и односложно отвечал на некоторые вопросы из всего нескончаемого потока.       С каждым днём, ныряя внутрь себя, ему было сложнее раствориться в собственных мыслях и ощущениях. Он больше не видел пронзительных голубых глаз под закрытыми веками: он физически ощущал, как эти самые глаза, живые и настоящие, оглядывают его, хмурятся, пытаясь понять, обижаясь на молчание, переживая... С каждым днём это бесило всё больше. Несмотря на всю, казалось бы, железную выдержку, внутренний мир явно давал слабину. Больше не было прежней гармонии, самодостаточности, а сердце, этот верный детектор правильного пути, больше не подавал знакомых сигналов. Оно просто выполняло свою основную законную функцию и не доставляло прежних неудобств. И всё чаще Абдул ловил себя на мысли, что ему в какой-то степени не хватает этих самых неудобств. Он чувствовал себя потерянным, сбившимся с пути. Не было ощущения распутья, когда не знаешь, какое направление выбрать. Только пустота, отсутствие всех дорог, стагнация. Только этот бесящий прожигающий взгляд, обладатель которого искренне считал их незаметными.       На девятый день после того чудесного исцеления выдержка Абдула дала серьёзную трещину. Когда насупившийся (и никогда бы не признавший это) Жан-Пьер снова, подперев голову руками, сидел за столом и сверлил прорицателя взглядом, Мохаммед распахнул глаза.       - Ну что?       Польнарефф быстро заморгал, будто пойманный с поличным.       - Что?       - Ты так смотришь уже чёртову прорву времени. Чего ты хочешь от меня? Зачем продолжаешь держать здесь? Вы уже захватили большую часть Египта, а я никакой не политик, и ты не можешь ратовать на мою помощь. Ничего о ваших планах и стратегиях мне неизвестно, так что, даже если бы у меня было такое желание, я не смог бы передать информацию вашим противникам. Я не шпион, я не военный. Почему ты просто меня не отпустишь?       Такой длинной речи генерал не ожидал и крепко опешил. Но до такого высокого звания в таком юном возрасте он не дослужился бы, если б его можно было так легко выбить из колеи. Он достаточно быстро взял себя в руки и попытался нашарить в голове ответ. Все мысли, приходящие в голову, были слишком притянутыми за уши и неправдоподобными, чтобы произносить их вслух, и он просто доверился воле случая, озвучив то первое, что пришло в голову.       - Ты - мой первый настоящий трофей. Победу в завоевании я принесу своей стране, и впервые смогу вынести что-то для себя.       Абдулу на секунду показалось, что он оглох. По его ещё сильнее нахмурившемуся выражению лица Польнарефф понял, что прошёл точку невозврата.       - Мне показалось, ты тогда сказал, что в вашей стране рабство отменили сколько? Триста, четыреста лет назад?       - Четыреста, - себе под нос буркнул генерал.       - Четыреста. Так почему ты убиваешь тех, кто так легко распоряжается чужими жизнями, но не замечаешь этого же за собой?       Жан-Пьер захлебнулся воздухом. Он вскочил на ноги, а рука его потянулась к гарде рапиры, но стоило пальцам коснуться отрезвляющего холода металла, он одёрнул руку, будто только что обжёгся. Глубоко вдохнул и резко выдохнул в попытках взять себя в руки.       - Я не собираюсь тебя делать рабом. Когда мы вернёмся во Францию, я позволю тебе свободно жить в нашей стране, работать на меня, получать хорошие деньги...       - А зачем мне ваша страна? Что в ней такого для меня, из-за чего мне бы захотелось бросить всё то, что у меня есть здесь и сейчас?       Генерал снова глубоко вдохнул и на несколько секунд задержал воздух, пытаясь согнать мысли в кучу. Он понимал, что крыть нечем. Он и сам не до конца понимал, зачем продолжает держать мага при себе, но постепенно укоренялся в мысли, что отпускать его не хочет. Слишком загадочным был его образ, слишком глубок внутренний мир, слишком... слишком.       - А что у тебя есть здесь?       - У меня есть друг, - ни на миг не задумавшись, спокойно ответил Абдул, - Он обо мне сейчас очень волнуется, и из-за этого не даёт спокойно жить нашим соседям. И я тоже за него переживаю. Он сейчас совсем один.       Совершенно без удовольствия Мохаммед наблюдал, как поражённо вытягивается лицо Польнареффа, как широко распахиваются глаза и поднимаются брови, и даже слегка приоткрывается рот.       - То есть... не дом, не семья, а... друг? Один друг?       - Я аскет. И я очень ценю то, что у меня есть, - сухо ответил Абдул и поднялся, отряхивая полы своего одеяния. Жан-Пьер сидел, казалось, полностью потерянный, и не препятствовал его движениям.       - Я могу дать тебе гораздо больше, чем то, что у тебя есть сейчас. Тебе больше не придётся растрачивать свой бесценный дар ради простого куска хлеба. Ты сможешь жить как цивилизованный человек. Ты сможешь...       - Ты знаешь значение слова "аскет"? - Мохаммед сделал пару шагов к выходу и не встретил сопротивления, но эта тирада задевала какие-то минорны струны его души.       - Не считай меня невеждой! И... и бесчестным тоже не считай, - голос его понемногу терял силы и уверенность. Не так сильно, чтобы это бросалось в глаза, но Абдул это чувствовал. И окончательно уверился в том, что никто его больше здесь не удерживает.       Осторожным шагом он дошёл до выхода из палатки, чувствуя на себе бурлящий, кипящий эмоциями взгляд таких знакомых глаз, но не хотел, не мог пересечься с ним. Просто смотрел в пол, на собственные руки, на ткань палатки - куда угодно, но не на собеседника. Внутри, кроме чувства безграничной свободы, шевелился какой-то ранее незнакомый тёмный червячок, греющийся в спокойно полыхающем внутреннем пламени. Такое соседство не радовало и толкало на решительные меры.       В последний момент, уже отвернув холст от выхода, он таки остановился. Была одна вещь, которую так или иначе что-то внутри требовало прояснить. Поколебавшись момент, он рискнул.       - Что такого сказал тот человек, который меня сюда привёл, что ты, не колебаясь, лишил его жизни?       По-прежнему стоящий от него в нескольких шагах генерал мгновенно помрачнел, опустил глаза и медленно сел. Явно взвешивал все за и против, не решаясь так просто выбрать окончательный ответ. Но решиться пришлось.       - Я отвечу на этот вопрос, если останешься.       Ответом ему послужил тихий шорох возвращающегося на место холста. Этот тихий, такой уютный звук не мог перебить внутренней грызни, осознания того, насколько жалко прозвучал его ответ.       Абдул спокойно, не встретив никакого сопротивления, покинул лагерь и направился домой, в Каир. Он не мог видеть, как доблестный генерал, выигравший не одно сражение, сделавший себе имя и вырвавшийся практически из самых низов под тёплое крылышко Бонапарта, сейчас в исступлении стискивает ладонями голову, падает на колени в углу, где последние дни проводил в медитациях пророк, заходясь в беззвучном крике, не мог слышать его судорожных вдохов и чувствовать его сожалений. Всё, что он мог - это пытаться испепелить растущее напряжение внутри себя и с каждым шагом всё отчётливее разглядывать боль в этих тусклых, как озёрная вода во время дождя, грязно-голубых глазах, вспыхивающих перед взором каждый раз, стоило только ему моргнуть.