U
2 августа 2019 г., 08:18
Однажды он проснулся с осознанием, что зависим. И не столько задевало его это осознание, сколько мысль о том, что чёртов турок был прав, гори он синим пламенем. Всё то время, что его никто не видел, а случалось такое, увы, реже, чем хотелось бы, он метался, как загнанный зверь, только не рычал, хотя, казалось, был уже достаточно близок к этому.
Единственное, что не давало ему окончательно выпасть из реальности - его обязанности перед страной и своими людьми, которые ждали от него новых свершений. Кампания в Египте была в самом разгаре, нужно было идти дальше, вытеснять варваров и организовывать цивилизованную колонию.
Пророк ушёл три дня назад, и с каждым днём рой мыслей о нём клубился в голове всё плотнее в любую мало-мальски свободную минуту. Он впервые поймал себя на замечании, что его гордыня его погубит: как этот ненормальный мог отказаться от столь выгодного предложения? Почему предпочёл не его?!..
Снова мысленно прокляв турка, что притащил ему этого пленного, он несдержанно пнул лежащий в углу спальник и устало рухнул на него. Завтра предстоит отправляться в путь, так что загодя нужно хорошенько отдохнуть и выспаться, но сон совершенно не шёл. В голове беспрестанно воспроизводились недавние картинки, подмеченные и запавшие куда-то глубоко: грубые ладони, сложенные на скрещенных ногах, тяжёлые браслеты на сильных запястьях, россыпь шрамов на смуглой, опалённой безжалостным солнцем коже, едва подрагивающие чёрные как смоль ресницы на закрытых веках, небольшая, но глубокая морщинка промеж насупленных бровей, и самое пронзительное ощущение, будто человек с закрытыми глазами смотрит на тебя.
По телу вновь и вновь пробегали мурашки и хотелось просто выть от досады на самого себя. Нет, это явно магия. Этот чёртов колдун явно что-то сотворил, никак иначе! Конечно, Польнарефф не в первый раз подобным образом увлекался кем-то, но чтобы настолько всепоглощающе и иррационально... Боже, да конечно это колдовство! Разве не мог он запросто приворожить наивного и ранее не сталкивавшегося с магией иностранца, если без каких-либо особых проблем справился со смертельной раной на шее? Конечно мог, что за глупости!
Торжественно свалив вину на Абдула, Жан-Пьер попытался снова вдохнуть полной грудью, как раньше. Закономерно не смог. Где-то под рёбрами досадно щемило, а лицо непроизвольно сжималось в кислую мину. Даже назначение виноватых не облегчало итога: без мага становилось почти физически невыносимо. Это поражало, ведь они даже не были близки: толком ни разу не поговорили, люди Польнареффа крайне некрасиво обошлись с египтянином, что совершенно не способствовало установлению доверия. Просто от одного присутствия столь невероятного человека что-то в мироустройстве французского генерала непоправимо изменилось. Сложилась головоломка, решилась задача, нашлось искомое, дополнилось частичное, став целым. И рассыпалось прахом вновь, как только не стало прежде недостающего фрагмента.
Сделай человеку плохо, а потом сделай как было, и он будет счастлив. Наоборот эта схема работает тоже замечательно, и это та редкая мысль, не совсем связанная с прорицателем, что закрадывалась к нему в голову.
Нужно заставить себя спать. Абсолютно необходимо.
* * *
Промозглый ночной ветер заставлял поёжиться. Вездесущие сквозняки закрадывались в рукава и штанины, противно пробираясь под кожу, вынуждая сжаться плотнее. Лишь горячее дыхание грело руки. Плотный запах пожарища, казалось, пропитал тело до самых костей. Крошечный пёсик, в отсутствие Абдула уменьшившийся на одну лапу и чудом выживший, скулил, путаясь в ногах и не пуская ближе к разорённому строению. Но прорицатель и не пытался зайти внутрь: он лишь стоял и размышлял, что делать дальше. Его крошечная, и без того уже полуразвалившаяся халупа, предстала перед хозяином полностью уничтоженной. Крыша обвалилась полностью, остовы стен чернели и осыпались. О том, что было внутри на момент пожара, можно было лишь догадываться, но и без того было ясно, что не уцелело ничего, кроме самого Абдула и Игги, который едва продержался до возвращения своего большого доброго друга. Мужчина присел на корточки рядом с собакой и положил огромную свою ладонь ему на спину. На секунду малыш ощетинился, но разлившееся по телу живительное тепло легко успокаивало. Маг прикрыв глаза посмотрел на то, что здесь произошло несколькими днями ранее глазами пса. - Это здесь, кажется. Все, кого спросили, указали на этот дом. - Тьфу, и как он вообще помещается в этой конуре? - злостно бросил мелкий араб, сплёвывая под ноги. Чуть разбежавшись, он с силой пнул хлипкую дверь, поддавшуюся такой несправедливости. Вместе с ещё четырьмя мужчинами он зашёл внутрь и осмотрелся. - Я заставлю его поплатиться за то, что он сделал! Это всё из-за него! Если бы не он, наш господин бы... - Эй, остынь, он наверняка уже мертв, - прогнусавил один из его спутников. Заводила взвинтился. - И ты в это веришь?! Он творит какую-то магию, я не знаю. Сколько бы ни пытались, никому не удаётся его убить. Никому, понимаешь?! Если мы не можем отнять у него жизнь, так отнимем же всё остальное! Он яростно начал пинать нехитрую мебель, ворошить мешки с вещами, сбрасывать с полок магические амулеты и благовония. Совсем скоро и без того скверное жилище стало совершенно плачевным. - А если он придёт мстить? - все спутники жались к выходу, не рискуя вмешиваться. - Да и пусть. Он заслуживает этого! Из заплечного мешка он выудил достаточно приличных размеров горшок и кресало. Уже через несколько секунд практически всё, до чего он мог достать, было с яростным воплем облито маслом. Он был в каком-то диком, нечеловеческом восторге, кричал и хохотал, как безумный, а его помешательство заражало спутников. Их сомнения утихали, они принялись скандировать и подбадривать своего новоявленного лидера. Когда масло в горшке кончилось, он принялся чиркать кресалом, но руки его дрожали слишком сильно от возбуждения и ненависти, что высечь заветную искру никак не выходило. Самый большой и гнусавый араб отобрал у него огниво. - Отойдите все на улицу. Оно резко полыхнёт, не хотите же сгинуть вместе с этим местом? Мелкий араб нехотя повиновался, и, выйдя на улицу, разразился восторженным воплем. - Эй, все сюда, быстро! Я нашёл шавку этого урода! Малыш Игги рычал, что было сил. Он готов был костьми лечь, но не позволить этим людям завершить начатое. Но что может маленький зверёк против четверых людей? Собаку быстро окружили и поймали. Он бесновался, как мог: раздирал одежду нападавших, прокусывал руки, за что поплатился яростным ударом по голове и едва не сломанной шеей. Его били не насмерть, а помучить, бедра задних лап и хвост сломали и оставили. Перекинулись парой фраз и, выудив из того же мешка верёвку, плотно обомотали переднюю лапу пса и привязали у самого входа. Обрывок веревки был настолько коротким, что при всем желании Игги не мог и на шаг сдвинуться. Мучители едва не бились в экстазе от восторга. Игги мог только скулить и дёргать привязанной лапкой: даже рычать сил уже не осталось. Задних лап он не чувствовал, просто лежал, раскинув их безжизненно в разные стороны. В глазах горела ненависть. Щелчки кресала отрывистые и нервные. Беспорядочные искры таки подпаливают тряпку, вынесенную из разоренного дома. Разгорающийся комок, в который для веса завернули камешек, по красивой дуге влетел в окно. Проходит несколько минут, но ничего не происходит. В сумерках не видно ни дыма, ни огня в окне. Мародёры уже начинают нервничать, как резкой вспышкой озаряется помещение изнутри. Пламя расползается как голодный зверь, пожирая всё на своём пути. Маленький Игги находит в себе силы, чтобы активнее пытаться вырваться, но тщетно. Улюлюкая, арабы едва не пляшут победный танец. Они довольны, они сильны, они безжалостны. Они отвратительны. Они трусливы. Вечер разрывает грохот, и они в страхе отскакивают от пожарища: обвалилась крыша, поднялись дым и пыль, смешиваясь в причудливые клубы, озаряемые изнутри ярким огнём. Они не могли видеть, как пёс из последних сил отгрызает себе лапу и, слабея, отползает к соседней постройке, пока ещё можно успеть... Дальше смотреть маг уже не мог, глаза его застилали слёзы. Надсадно гудели все конечности, будто это ему, а не Игги причинили эти люди столько мучений. Всё, что он смог, это рухнуть на колени рядом с ним и сграбастать в охапку это крошечное тельце, не привыкшее к проявлениям доброты.
