Любовь, похожая на сон

Пищали у окна три воробушка на голой сухой ветви. Смотрел на них Изуна отстранённо, сидя на своём футоне в распахнутой юкате. Волосы его были не убраны, тело сплошь измотано бинтами, а взгляд пустой-пустой. И словно умерла у него душа. Высосал её хищный Шаринган до последней капельки. Осознал Изуна прекрасно — существует Ад на земле. Помани человека раем, побалуй сбывшейся мечтой, а затем верни его на место. И будет ему ад. Заскрипели половицы, послышались тяжёлые шаги. В дверь постучали. Промолчал Изуна, не ответил. Лишь веки опустил, глаза свои измученные ресницами укрывая — видели они плохо, туманно. И болели. Болели невыносимо. Распахнулись сёдзи, зашёл кто-то в комнату. Ах, никого, абсолютно никого видеть не хотелось… — Здравствуй, Изуна, — помолчав с минуту, заговорил до боли знакомый голос, и сердце у Изуны в груди заныло. — Можно к тебе наведаться? — Здравствуй, Тобирама, — ответил тихо Учиха и, не оборачиваясь, всё на птичек беспечных глядя, коротко кивнул. — Конечно же. Проходи, присаживайся рядом. Сел Тобирама около него на футон. И оказались вдруг у ног Изуны корзина, доверху наполненная ягодами и фруктами, да лукошко с медикаментами. Захотелось Изуне слёзы горькие пролить. Но не стал, сдержался пред своим — снова, как встарь — противником. — Как чувствуешь себя? — спросил Тобирама негромко, голову понурив и на свои руки глядя. — Лучше намного. На поправку иду, — отвечал Изуна так же ровно, безучастно. Помолчал Сенджу. — Неужто всё это было ложь да блажь? — спросил он внезапно, вокруг да около не ходя и печальный взгляд на Изуну вскинув. Тот только мотнул головой едва. — Не знаю, Тобирама. Сон это был. Обычный бессмысленный сон, — отчуждённый, поникший, ответил Учиха. — А сны забываются неуловимо быстро. — Но клятву я свою помню, — поведал Тобирама шёпотом низким, ближе к Учихе пододвигаясь. — И тебя, Изуна, я помню. Посмотри же на меня. Отказался тот: — Не могу, Тобирама, не могу. Боюсь невыносимо. — Тогда закрой глаза, чтобы страх тебя не мучил. Изуна в удивлении свои ровные чёрные брови приподнял: — Зачем же просишь меня об этом? — Хочу удостовериться, что гендзюцу это было гипнозом чистой воды, — честно ответили ему. Подчинился Изуна, послушался. Закрыл глаза, напрягшись немного. И в тот же миг почувствовал, как коснулось его губ что-то тёплое, мягкое, и дыхание чужое обожгло чувствительную кожу — Тобирама склонился к его лицу, чтобы подарить невесомый поцелуй. А затем отстранился и, усмехнувшись, заключил: — Не всё то было враньё, не всё то был мираж, — говорил Сенджу, и снова в его голосе читалась та самая нескрываемая нежность, та самая обволакивающая ласка. — Губы твои, Изуна, всё такие же неимоверно сладкие. — Ах, а ты вновь смущаешь меня невозможно, Тобирама, — улыбнулся Изуна впервые за долгое-долгое время, и щёки его немного порозовели. Разулыбался Тобирама, возликовала тихонько его душа. — Целый год с тобой пробыл я в этой прекрасной иллюзии, — заговорил он интимно, жарко. — Будь твоя воля и чакры вдоволь, может быть, и состарились мы с тобой вместе там, в том мире, счастливые и наивные. Сколько грезил, сколько мечтал я об этом!.. — шептал Тобирама, а у Изуны колкий ком распирал горло, перехватывало дыхание, и слёзы предательские на глаза просились. — Пусть в этой реальности жалкие мгновенья прошли, пусть. Я ни о чём не жалею. Научил видеть ты меня любовь и красоту. Поэтому я… Запнулся Тобирама. Замолчал отчего-то. Не выдержал Изуна — посмотрел на этого человека, что был желаннее всех на свете, и чувства к которому, хоть мир тот славный был подделкой, ни капли не перегорели. — Поэтому я всегда любить тебя буду. Всем сердцем. Всей душой, — всё же сказал Тобирама чуть погодя, вздохнув неимоверно тяжко. И так сладостно-горько Изуне стало, что не смог сдержать он эмоций: — А ведь я тоже, Тобирама мой милый, — полились слова искренние с дрожащих губ нежных. — Ты надёжность моя, стена моя каменная. Как разлюбить смогу после всего, что сделал ты для меня? Забилось у Тобирамы сердце гулко-гулко. И он своей ладонью пальцы Изуны тонкие накрыл и сжал их осторожно — чтобы держать крепко и не отпускать никогда, как поклялся. — Тогда, может, и не ложь всё это? А правда? Будущее какое-нибудь недалёкое? — заговорил Сенджу с ожившей надеждой. — Мирок отдельный, спрятанный умело. Просто тропку к нему нужно отыскать. Лишь кивнул Изуна, даря Тобираме улыбку усталую, однако же яркую-яркую. И, ресницы свои чудесные опустив, вдруг поклонился тому вежливо, манерно. — Тогда уж, как церемония пройдёт, приходите к нам в шесть, Тобирама-сан, вместе с братом. Я и Мадара-нии-сан вам очень обрадуемся. — Приду. Приду, Изуна-сан, — сжав несдержанно слабые Изуны руки, ответил Тобирама и с счастьем, и с горечью. — Обязательно приду.