Любовь, похожая на сон

«Имя... Что значит имя В этом безумном мире? Разве мы согрешили, Если мы полюбили?»

Разрывалось у Тобирамы сердце на куски кровавые. И ныло, и жгло в груди — впервые в жизни он слёзы Изуны увидал. Даже дышать перестав, собрал поцелуями он эти жемчужинки прозрачные, эту драгоценную соль с побелевших щёк. — Как же случилось это? Обидел ли тебя кто? Навредил? — не своим голосом спрашивал Сенджу, плечи тонкие напряжённые руками оглаживая в успокоении. — Тобирамочка, душа моя, — вдруг обратился к нему Изуна с печалью и невыносимой серьёзностью. Зашептали губы сладкие торопливо: — Люблю я тебя всем сердцем своим, всем своим естеством. Никого я так не любил, и никого я так не полюблю. Ты смысл и жизнь моя. Без тебя пропаду я, зачахну, как травица в заморозки. Затопчут меня, разорвут, — всхлипнул от боли, простонал едва слышно Учиха, но упрямо продолжил речь свою: — Уж прости, что прошу тебя так дерзко о подобном, но пообещай мне: не забывай меня никогда. Дай мне слово, что не забудешь. Если я на самом деле много значу для тебя, ответь искренне: любишь ли? останешься ли ты со мной? Растерялся Тобирама, не понимая ничего, однако кулак к груди тут же прислонил решительно: — Неужто потешаешься надо мной, Изуна? Ты солнце моё, маяк мой! — заговорил он пламенно. — Как могу не любить, как могу забыть?! Клянусь и жизнью своей, и честью, и всем, что имею, клянусь: любовь свою буду тебе отдавать, доколе жив я, и никогда, слышишь?! Никогда тебя не забуду! А слёзы всё лились и лились, чистейшие, прозрачные, словно это жизнь невинная Изуну покидала и с ресниц на землю сырую падала. Но улыбался Изуна вопреки и боли, и страданиям. — Верю, верю я тебе, Тобирама мой. Ты держи меня только. Держи, не отпускай, — ладони ослабевшие потянулись к Сенджу, и тот сразу их в руки свои, подрагивающие от испуга, поймал. Будто прощался с ним Изуна! Будто вот-вот — и уйдёт навсегда! Как страшно, как тревожно на душе сделалось! — Ты не предавай меня только. Молю, не предавай! Не обманывай меня, как луна эта коварная, — покривился Учиха от боли, к Тобираме приникая теснее в объятиях. Уставшие острые плечи опустились, задрожали. — Как славно, как хорошо мне было с тобой, Тобирама. Подарил ты мне и смысл, и цель, и блаженство неземное. Счастлив был я абсолютно. Но стоило лишь на луну эту бездушную глянуть, сразу мне кажется — всё то враньё, всё то фальшивка. Ненастоящее всё вокруг, только она одна настоящая. — Не понимаю, Изуна мой, — изломив брови, зашептал Сенджу, от глубокого волнения голос свой утеряв. — Не понимаю я… — И не надо, не надо, Тобирамочка, свет мой, любовь моя единственная, — обнял его Учиха крепко-крепко, щекой к груди широкой прислоняясь, словно хотел сродниться, стать одним целым. — Ты только поведай мне, как наше последнее сражение закончилось… — Ох, Изуна! Надобно ли подобные воспоминания ворошить? — Поведай, умоляю. Не помню я. А если же вспомню — сразу же в себя приду, слёзы вытру и поцелую тебя, даю слово твёрдое. Раскрыл Тобирама рот… и захлопнул его тут же. Не помнил он. Словно провал в памяти какой. Вот они с Изуной бьются смертельной битвой, а вот уж сразу на церемонии перемирия стоят в одной шеренге. — Ох, видит ками, забыл я уже те времена тёмные, — честно ответил Тобирама. — Не помню. Хоть убей, не помню. Может, контузило меня чем-то, вот и позабыл. Упал и отключился. Но Изуна только головой горько завертел, пока ветер, неожиданно холодный и колкий, волосы его поднял: — Не позабыл ты, — прошептал. — Не позабыл, не падал, не терял сознание. И стоишь ты до сих пор. Стоишь надо мной, сильный, непобедимый. — Что говоришь такое, милый мой Изуна? Зачем пугаешь? — всполошился Тобирама не на шутку. И душа его вдруг охладела от ужаса животного. Полились теперь из глаз Изуны слёзы отнюдь не прозрачные — алые, вязкие борозды поползли по щекам. Кровь тёплая хлынула вовне, омрачило светлое Изуны личико. И темно вдруг так вокруг стало, и страшно, и холодно. — Ты только держись, — шептал Изуна, обессиленный, пока Тобирама тщетно пытался удержать его затухающее тело. Но то ускользало от него, как марево, как туман утренний. — И, молю, не отпускай меня. И разбилась вся эта сказка вдребезги. Огляделся Тобирама, глазам своим не веря. Смрад ужасный вдохнул в лёгкие, чувствуя, будто душа его покинула, а тело грешное на произвол судьбы осталось одно-одинёшенько. Запекла рука от неожиданных сильных ожогов. Накатила ужасная слабость. А вокруг… Что за Преисподняя разверзлась вокруг! Лежат пластами тела мёртвые, истекающие остывающей кровью, кричат оглушительно вороны, гремят взрывы. Не верил Тобирама глазам своим. Не верил! Не могло этого быть! Закончилась ведь война! Опустил он глаза ненароком, тщетно пытаясь на ноги подняться, которые чувствовал едва-едва. Опустил он глаза, а там… Ах, лучше бы он не родился! Лучше бы он не жил! Изуна лежал под ним недвижимый, окутанный забытьём: весь в саже измазанный, от крови запёкшейся грязный, израненный ужасно… почти остывший. Забыл Сенджу, как дышать. Не узнавал он Изуну. Не узнавал, не чувствовал — ведь чакра его тёплая, огненная, к которой Тобирама так привык, которой так наслаждаться любил… даже жалких капель этой волшебной чакры не осталось. Зачем судьба так жестоко с ними обошлась? Чем они господу-богу навредили? Не помня себя, прислонил Сенджу к груди Изуны свои ладони и пустил торопливо собственную чакру по каналам. Нельзя было Изуне угасать, нельзя было его этой войне отдавать — и так слишком уж многих та забрала, жадная! И единственное напоминание о том, что взаправду они вместе были, — щёки впалые белые, мокрые от слёз и исчерченные кровоподтёками. — Изуна… любовь моя… — тихо-тихо позвал Тобирама, себя практически не слыша. Как вдруг налетел на него ураган, откинул свирепо в сторону, чуть не разбив об острые камни. Мадара, напав на Тобираму, словно коршун свирепый, наплевав на все писанные и неписанные военные трактаты, брата своего забрал, закинул на плечо и понёсся прочь. Тобирама, не слыша ничего, кроме своей гудящей головной боли, из последних сил ринулся за ним. Однако… — Стой, — упрямо ухватили его за руку. Сенджу стал вырываться, рычать хрипло. — Да стой же, я сказал, неугомонный! Смерти своей хочешь? Обернулся Тобирама, и взгляд его усталый и отчаянный наткнулся на знакомое, родное лицо. Хаширама стоял перед ним в тяжёлых доспехах, хмурый и суровый. — Сколько не было меня, старший брат? — вопросил Тобирама, всякую надежду потеряв на то, чтобы вернуться туда. В Коноху. В мир этот славный, спокойный. Хаширама удивлённо приподнял брови, но ответил: — Уж минуты три, — кивнул он. — Словил всё-таки Изуна тебя в гендзюцу. Хотя сколько раз учил я тебя осторожности! Сам Мадара мне говорил, а он слов на ветер не бросает — Шаринган-то у брата его практически неуправляемый. Вцепился Тобирама в свои белые вихры злобно, отчаянно, тщетно пытаясь сдержать жгучие слёзы ярости. Три минуты. Три жалких минуты. «Год не было меня в этой реальности страшной! Год!» — изнывала его душа в страданиях, выла от ужасающей потери. — Уж будь благодарен судьбе, что рассудок при тебе остался, — кивнул Хаширама, вздохнув тяжко. Но не уверен был Тобирама. Сейчас-то рассудок его при нём, однако не сойдёт ли он с ума, утопая в этом кровавом аду? — Изуна… — сами собой сказали его губы тихо-тихо, будто звали, а дозваться никак не могли. Положили Изуну руки Мадары ласково наземь, скопились вокруг безвольного тела полевые ирьёнины. Смотрел Тобирама неотрывно, а приблизиться и помочь не мог. И так горько от этого делалось, что лёгкие болью невыносимой распирало! Понёсся целый отряд бесстрашных воинов туда, где были практически сломленные братья Учиха. — Отставить! — рявкнул Хаширама. И все военные действия на миг прекратились. Повисла устрашающая тишина. Лишь ворон песнь свою погребальную пел, и деревья тревожно шумели. Не смели Учихи напасть, ибо понимали — убит горем их лидер, без чувств его брат. Не двигались со своих мест Сенджу, остерегаясь ослушаться свирепой команды. — Мадара, — голос Хаширамы тяжёлый был и грозный. — Хватит нам. В наших ведь силах всё прекратить. Гибнут люди без счёту, и единственная звезда твоя, брат твой, тоже погибнет, если не остановим мы это гибельное колесо. — Хаширама… — тут же откликнулся Мадара гулким эхом, словно гром в тяжёлых тучах где-то прогремел. И тут, в этот момент ненастный, тихонько разгорелась под руками ирьёнинов огненная чакра. Встрепенулся Тобирама, неотрывно наблюдая за тем, что происходило на том краю поля боя. Встал, пошатываясь, Изуна. Огляделся вокруг глазами пустыми, будто не помня: зачем он здесь? за что он здесь? Отлегло у Сенджу немного от израненного сердца — слава ками, живой! Встретил тут же Изуна его пристальный взгляд. Ни одной эмоции на его грязном от земли и крови, но всё таком же ангельски прекрасном лице не проявилось. Достал Учиха кунай из набедренной сумки молча и занёс его над собой. Тут же ухватил его Мадара плотно, обвил, как удав, скрутил брату руки. И вскричал теперь Изуна отчаянно, мучительно: — Нии-сан, молю, дай выколоть мне их, эти глаза ненавистные! Дай пустить себе кровь! Не выдержу я больше, не смогу! А раз не разрешаешь мне, так сам сделай это! — Не сделаю, Изуна, — отвечал Мадара бесстрастно, а у самого столько боли в глазах, столько печали и страха. — У каждого свой крест. Вытерпи достойно свою кару божью. Бился Изуна в его могучих руках, словно загнанная в силки искалеченная птица. Метался, вырывался из последних сил своих… а затем обмяк, ослаб и взвыл отчаянно от мук душевных и телесных. Дав время в себя прийти немного, успокоил Мадара младшего брата своего — заглянул в его глаза, застеленные мутной пеленой слёз, и забылся Изуна сном глубоким-преглубоким. Унёсся на этот раз он в бесконечную холодную пустоту, сотворённую Мангекью, а не в тёплый мир идеальный. — Хаширама, — подходя к Сенджу, окликнул его Мадара. Хаширама пошёл к нему охотно навстречу. Долго смотрел Мадара в его карие глаза, размышляя тяжко, подбирая правильные фразы. Однако затем в абсолютном молчании протянул свою ладонь для рукопожатия.