La Vie Est Cruelle

— Вы только прислушайтесь к этому скрипу, мистер Аттерсон, — серьёзный тон Пула за дверью заставил невысокого человека резко замереть посреди лаборатории, — Мы не знаем, что он там делает… Джекилл, в уже давно ставшем ненавистным облике Хайда, ударил себя по голове кулаком от понимания, что он совсем забыл про Аттерсона, а то, что за дверью стоит именно он рядом со старым слугой сомнений не было. Доктор подавил всхлип и направился к столу, запечатывать конверты с его новым завещанием и объяснениями для адвоката на случай, если он не выживет после приёма очередной сыворотки. — Вы говорите так, но вы тоже нервничаете, — голос старого друга из-за двери заставил Генри вздрогнуть от неожиданного сожаления в фразе. На его глазах навернулись слёзы, от чего лицо Хайда, уже красное от бесконечных рыданий доктора, казалось более живым, чем раньше. — Не стоит колебаться. Мистер Хайд — убийца! А от этого ему стало больно. Всё верно, Хайд — жестокий убийца и из-за него репутация Джекилла будет безнадёжно испорчена.. но разве именно Хайд был основной причиной? Разве не сам он, Генри Джекилл, испортил свою жизнь, свою репутацию, начав этот глупый эксперимент? Именно поэтому он сейчас здесь, заперся от всего мира в этой лаборатории, ожидая конца своей жизни. Но доктор ещё не потерял ту гордость, что всегда была с ним. Если ему будет суждено умереть прямо здесь и сейчас, то он примет свою судьбу с высоко поднятой головой и не станет молить о прощении. В конце концов, он считал это правильным — жертвовать чем-то, ради науки, — а зачем просить прощения за то, что считаешь верным? Именно поэтому Джекилл решительно двинулся к столику у камина, туда, где стояла его последняя сыворотка. Хайд внутри него запротестовал и Джекилл понимал его не беспричинный страх, однако не останавливался. Он тоже не хотел умирать. Но это он заварил эту кашу, ему и расхлёбывать. И не важно, что он теперь не один. Он и есть Хайд. Значит, они сделают это вместе. Бледная рука потянулась к колбе с неестественно золотистой жидкостью внутри, что при малейшем движении всколыхнулась, блеснув в свете лампы медным отблеском и отражая неверное изображение лица Хайда на стекле. Доктор с трудом сглотнул сухой ком в горле и поднёс горлышко колбы к искусанным губам. Хайд внутри него взревел от страха и изо всех сил попытался перехватить управление телом у Джекилла, от чего рука с колбой неестественно дёрнулась в сторону, едва не проливая золотую жидкость на деревянный пол. — Я слышал, как он плачет… Джекилл и Хайд одновременно замерли, больше не пытаясь разорвать одно тело на две личности внутри него. Они оба остановились по разным причинам. Джекилл от того, что услышал ясную горечь в речи своего слуги, а Хайд от искреннего стыда. Чтобы он, Эдвард Хайд, кошмар всего Лондона, ревел от безысходности? ХА! Да ни разу! Хотя именно сейчас он чуть ли не захлёбывался слезами внутри своего тела. Потому что в отличие от доктора он не хотел умирать здесь и сейчас. Он ещё много чего не попробовал в этой жизни и ему многое хотелось изучить и понять. Как минимум, он хотел перепробовать все алкогольные напитки мира, потому что абсент и вино в том самом пабе ему ужасно надоели. — Он плакал? — озадаченно переспросил Аттерсон. — Он рыдал, будто душа, мучимая в геенне огненной. Даже я чуть было не заплакал с ним в унисон. А вот после этого краткого отрывка диалога Хайду захотелось умереть. Какой позор. Джекилл с лёгкостью почувствовал, как его рука больше не упирается и позволяет поднести сыворотку ко рту, а также стыд глубоко внутри себя, понимая, что даже его противоположность печётся о своей репутации и горько улыбаясь. Доктор решительно поднёс колбу и залпом осушил её, вливая в себя возможный яд. — Зачем вы мне сейчас об этом говорите? И всё же я позову вашего господина в последний раз. Джекилл ничего не почувствовал. Он неуверенно поставил колбу обратно на стол и подошёл к большому зеркалу в самом углу, установленному туда с самого первого эксперимента. Ничего не происходило. Тело Хайда так и осталось телом Хайда, а Джекилл и его вторая личность не попали в ад за свои грешные поступки. Неужели сыворотка не сработала? Доктор сделал несколько неуверенных шагов ближе к зеркалу и внимательно присмотрелся к чужому, вернее к своему, отражению. Волосы так и остались чёрными и кудрявыми, кожа всё такая же бледная, за исключением мест под глазами, да и рост был таким же. Но что-то в облике Хайда ему показалось другим и он никак не мог понять, что именно. А потом посмотрел в глаза своему отражению. Радужка была золотисто-медового цвета, такая же, как и сыворотка. И именно в этот момент Джекилл почувствовал ужасную боль, будто его ломали изнутри. Он попятился назад, размахивая руками и сбивая со стола злополучную колбу. Хайд внутри него рычал и казалось, бился о тело, пытаясь убежать от адской боли. — Джекилл! — сквозь шум в ушах услышал Генри. — Вы меня слышите? Мне срочно нужно с вами поговорить! И Джекилл был бы рад закричать о том, что слышит его, но связки отказывались произнести хоть какой-то звук, не то что крик. Но он кричал. Внутренне. Вместе с Хайдом, которого он так ненавидел всей душой. Доктор упал на колени, с силой хватаясь за горло одной рукой и другой за живот. — Почему вы не отвечаете? — тут же напрягся мистер Аттерсон, услышав стук падающего на пол тела. — Если вы меня не впустите, я буду вынужден применить силу! Я выломаю дверь! — Аттерсон… — еле произнёс Джекилл сквозь боль. — Прошу, не над.. Но он не договорил. Боль накатила огромной волной и вместо слов из горла вырвался отчаянный крик, полный жутких мучений. Мужчина ударился о ножку стола в приступе конвульсий. Если бы кто-то, кто жил в то время видел, как сейчас ломало тело на полу, ему бы тутже захотелось вызвать экзорциста. Невысокое тело выворачивало в разные стороны. Ноги хаотично метались по полу, громко стуча каблуками на обуви, а руки с диким отчаянием царапали дерево под когтями, пытаясь остановить болезненные подёргивания тела. Красная пелена боли застилала закатившиеся под верхнее веко глаза, из широко открытого рта текла тонкая ниточка слюны. — Мистер Хайд?! — ужаснулся адвокат. — Что вы там делаете?! Где Джекилл? — но ответом ему послужил лишь двойственный крик, до краёв полный боли. Это заставило мужчину действовать и он твёрдо произнёс: — Ломай, Пул. Дворецкий кивнул и острое лезвие топора тут же вошло в дверь чуть выше круглой ручки. Старик тут же вытащил своё оружие и нанёс очередной удар. Аттерсон выхватил у прибежавшего слуги второй топор и, отбросив кочергу в сторону, стал рубить дерево вместе с Пулом. Крики за дверью резко прекратились и наступила гнетущая тишина, сопровождаемая лишь испуганными всхлипами горничных за спинами мужчин. Они непроизвольно остановились, вслушиваясь в звуки за дверью. Неожиданно, в полной тишине раздались неуверенные шаги, будто кто-то только учился ходить. Что-то упало и разбилось с характерным звуком стекла. И вдруг щёлкнул замок. Пул и мистер Аттерсон отскочили назад, а необычайно крепкая дверь, вместе с двумя топорами, торчащими из неё, со скрипом открылась, являя взору стоявших людей живого и невредимого Джекилла. Он выглядел ужасно помятым, в изорванной и грязной одежде, но он улыбался. Аттерсон, в порыве волнения, бросился к нему, хватая руками плечи старого друга, которого уже успел мысленно похоронить в этой лаборатории. — Джекилл! — неожиданно для всех вскричал мужчина, не зная, что сказать дальше. — Аттерсон, мой дорогой друг, — доктор продолжал улыбаться, ведь у него получилось, — я хочу кое-что рассказать тебе. Но сначала, — он развернулся к не менее счастливому дворецкому, — Пул, приготовь комнату. Все с непониманием посмотрели на доктора. Он был слишком рад и это было очень необычно, особенно если вспомнить, как он вёл себя последние месяцы перед своим добровольным заключением в лаборатории. Со стороны это было ужасно странно. — Но, господин, для кого? — не понял его Пул. Джекилл лишь добродушно взглянул на старика, что служил ему всю свою долгую жизнь. Он всегда был на его стороне, всегда знал, что нужно его господину, словно преданный пёс, но порой, даже он не понимал, что на уме у его хозяина. Если хорошо подумать, то и сам Джекилл последние полгода с лишним не понимал, что у него в голове. — Для Хайда.