Смертельный механизм.

Юко нахмурила брови и пристально разглядела маленький спектакль средь невысокой желтоватой травы на окраине давно нестриженного поля. Запутавшаяся в паутине белоснежная бабочка, громко порхающая крыльями в липкой паутине. Насекомое извивалось и дрожало, её крохотное тело выгибалось, сокращалось и пульсировало, словно маленькое сердце в сети смерти. Столь крохотное и слабое, ничтожное и склизкое, почти мёртвое, на грани жизни. Бабочка громко хлопала крыльями и словно издавала писк, тихий крик, молитвы и просьбы, ища утешение хоть в чём-либо, хоть в листочке или ветке, но бабочка была одна — голая, обнажённая, пойманая в острые нити, режущее её распутное, даже говоря, опошлённое склизкое тельце на куски, хлюпающие органы вот-вот расползутся стаей личинок шлёпающей волной, изворотятся в собственной влаге и пропитаются прогорклым запахом смрада. Бабочка отчаянно пытается выжить, но паутина забрала последние силы и лишила всяких надежд, распяла и покорала, хоть насекомое и не сделало ничего плохо. Оно и не сделало ничего вовсе. Она просто корм, она просто часть системы. Но...а вдруг бабочка виновата? Что.если она сама виновата, что попалась в паутину? Бабочка от своего эгоизма, решила выпить досуха каплю росы, даже не спросив, не взглянув, что эта капля была важна для паука, который хранил её днями, чтобы передать умирающей сестре-паучихе. И видя, как бабочка лишила их самого важного, паук был зол, пропитался ненавистью и презрением к мерзкому отродью. Бабочка мечется и скулит, кричит и плачет, но паук выворачивает её тело, перекрывает паутиной и убивает. Мучительно и долго, прежде чем она будет подана на ужин на красивой ниточке, съеденая до экзоскелета, до хитина, до перегрызанных волокон. В конце останется лишь пара крыльев, красиво повешанные на стену паучьего дома.

В конце останутся лишь крылья.

Крылья.

— Госпожа Цусима? — Мицуо смотрит в затылок и говорит слишком волнительно для юноши его лет. Он кажется писклявой гусеницей, обмякшей в своей слизи из пота и непролившихся слёз. Юко казалось, что из Мицуо вот-вот вытечет весь поток слёз, совсем как из расбухшей губки для мытья посуды. Ясное голубое небо изредка разбавлялось туманно-пышными скоплениями облаков с волнистыми и округлёнными изгибами по краям. Облака медленно передвигались плывучими движениями вдоль одного пути и тихо навывали мелодии к припеву слабым ветрам, едва касающимся кроны листвы и локон чуть отросших волос. Цусима цокнула языком и откинула голову вбок, ощущая в шее лёгкую щёлкающую боль. — Мы пришли? Её слова звучали отчуждённо и хрипло. Отчего хотелось выпить несколько стаканов воды и прополоскать горло — слишком сухой был вопрос, как песок в далёкой пустыне. Мицуо кивнул и чуть толкнулся тазом назад, словно наклоняясь, но в один момент, передумав, остановился в причудливом положении. Отчего-то его кожа запахла травой и горячей влагой, но Юко не стала проникаться в тонкие ароматы плоти, то ли от нежелания, то ли от страха учуять и что-то инородное, скрытое под пушком тонких волосинок на руках и отдающей жирным блеском покровов тканей. Это что-то «чужое» пряталось в маленьких каплях пота и между трещинками на губах с выступающими пузырьками от ежедневных покусываний. Но Юко сейчас хотела закрыто глаза и нос. — Я узнал об этом не так давно, — отчего-то слова Мицуо казались лживыми, будто ребёнок придумывает сказку, почему он получил плохую отметку в школе, — узнав номер матери Юки я позвонил по телефонной будке, что была недалеко от моего дома…– парень замолк и посмотрел чуть дальше лица Цусимы, как провинившейся малец, но его выражение лица изображало твёрдое спокойствие, — выяснилось, её уже как три месяца назад перевели в Корею по рекомендации одного врача. Юко перевела взгляд на траву и провела пальцем по ворсинкам. — Мы пришли. Здание небольшое, но кажется довольно забытым: двухэтажный домик из бетона с где-то поломанной церепицой, издавающей тихое скрипение со звуками трескающихся осколков на верхушке, похоже, крышу давно не ремонтировали, хотя Мицуо упоминал, что место не столь старое, как кажется. Перетёртое мелкой грязью по стенам, некогда белоснежная поверхность вкрапилась пылью и плотными кусочками инородных волокон с прилипшими жвачками. Простенькая скрипучая терасса с маленькой крышой, на которой стояли небольшие полусгнившие стулья с кофейными столиками, покрытыми той же пылью, грязными отпечатками пальцев, окурками сигарет и следами от кружек из-под кофе, где-то виднелась просыпанная матча. Квадратный коврик, наполненный крошками хлеба и чужих ботинок отчаянно пытался создать уют, но получалось абсолютно наоборот. Небольшие окна с грязными темно-зелёными шторками и металлическими ставнями, чем-то похожими на попытку имитации тюрьмы. Или «безопасности». Юко встала возле плотного деревянного забора и провела рукой по доскам, ощущая пальцами деревяшки и острые иголочки с едва ощущаемыми занозами. Маленькие кусочки полянки были наполнены столами для сеги и гомоку. Где в земле были видны крохотные клочья огорода и тележки с дайконом и каботя. — раньше здесь были огородные участки, но из-за ненадобности их отдали для постройки приюта для душевнобольных людей или тех, от кого отказалась родня. В основном, это пожилые люди. Мицуо прошёл по ровной каменной тропинке, извилистым путём ведущая к терассе. Отчего-то парниша остановился на полу пути и развернулся, смотря прямо на маленькие столики. — Цусима-сан, вы думали, куда хотите отправиться, когда состаритесь? — А куда может отправиться такой человек, как я, Мицуо-кун? — К Юки-чан, думаю. Юко надавила пальцами на губы и отчего-то сморщила лицо, как если бы руки впитали в себя грязь с огорода, слизь от остатков натто и вонючего тофу под ногтями. — Там, где Юки-чан, мне места нет.

Где-то рядом завыл ветер.

***

Юко и Мицуо сидели на деревянных креслицах в ожидании. Небольшой зал казался намного мрачнее, чем вид снаружи, хотя обстановка была более чистой. Стены и пол в сероватых оттенках хорошо вымыты, даже давно высохшие пятна не казались такими уж и отвратными. Небольшие кресла, где-то слышались смех и ругательства стариков, издалека крики больных. Пахло кимчи и намуль. Девушка сидела спокойно, даже расслабленно, но это была лишь ложь. Юко желала этой встречи, может, даже больше, чем смерть демона. — Можно, ещё раз, ваши имена? — спросила пожилая женщина у регистратуры, если это можно было назвать таковым. Женщина на вид, действительно была «пожилой», едва ли не старухой, но что-то на поверхности её кожи и маленьких морщин выглядело зрелым, полным крови и горечи прожитых дней. Где-то в уголках губ было что-то детское, отвратительно натянутое и припудренное слоями тональника. Казалось, словно молодая девушка натянула на себя полусгнившую кожу. Будто она хотела скрыться от этого жестокого мира в затрипанном домике боли и смерти. — Цусима Юко и Нисида Мицуо. — Проходите. Никто не следил за тем, кто и зачем приходит, вероятно, посещения происходят редко, так что надобности в подробных изучениях пришедшего нет, впрочем, это было идеально для Юко и Мицуо, которые не могли дать подробных объяснений, почему им понадобилась женщина, которую они никогда не видели и всё, что их связывала — давно мёртвая девочка. Остановившись перед дверью в палату, Юко замерла, слишком внезапно, что даже сама едва не упала на пол. Отчего-то страх неизвестности возобновился и взбурлился в крови новой волной с прилипшими осадками. Отчего-то её пальцы похолодели, что и вовсе перестали ощущаться. Холодные, твёрдые и бледные — идеально вписывались в атмосферу здания. Словно Цусима слилась со стенами помещения, серыми, грязными стенами и поломанной крышей. — Госпожа, к вам гости, — предупредила одна из сиделок, отчего Юко пробудилась от мыслей и сделала неуклюжий шаг вперёд. Комната была маленькой, сказать о ней и нечего: простая кровать, тумба, пыльный коврик и в углу столик с креслом, пару полок на стене и календарь. Сухо и опустошенно. Женщина сидела возле окна, смотря на неровно подстриженную траву и забор. Её длинные волосы свидетельствовали о годах заточения среди собственных переживаний и холодных стен комнаты, светлые локоны, переплетённые с седыми — о течении жизни, а запутанные комки — о небрежности ухода к больной. Понятно ведь, что никому нет дела до заброшенных и одиноких, слабых и нездоровых, ничтожных и мёртвых — они не имели значения.

В этом месте ничто не имело значение.

— Простите? Я Нисида Мицуо.– парень повернулся к Юко, которая стала статуей, обращённой холодом воспоминаний и тяжестью мгновения, — это — Цусима Юко...врач вашей дочери...Юки-чан Отмёрзсшие от холода пальцы зашевелились в тяжких судорогах, и Цусима потеряла дар речи, её горло наполнилось кровью и слюной, липкой слизью, высохшей в стенках глотки и носа, где-то лопается в уголках глаз. Она едва не упала, тело лишилось сил, как и душа лишилась жизни. Ещё давно. Несколько лет назад. Бабочка запуталась в паутине и задохнулась. И дело даже не в пауке. Дело не в коконах или поглощении. Бабочка потеряла крылья, забыв, что в конце концов она — всегда была гусеницей. Жалкой личинкой, растоптанной чужим ботинком с остатками собственного сока. Она гусеница, пришившая к спине крылья. И паук обнажил бабочку, и дал понять, что бабочка — всего лишь гусеница. — Что...произошло...с моей Юки-чан? Юко упала на колени резким грохотом на пол. Бабочка пала. Крылья лепестками упали с тела и растворились в желчи.

Трое в комнате.

Связь — Юки.

Бабочка умерла несколько лет назад.

Из-за спины бабочки вышли паучьи ножки.