Коноха Суперстар!

      Красная стрекоза блёкнула тонкими перепонками крылышек в размытом отражении воды и уселась на лист. Огляделась сетчатыми глазами. В саду порядок. Оружия нет, заговора нет и ничего нет, кроме дыма от кисеру, но стрекозе виднее. Буцума мог бы поклясться, что лапки она потирает пакостно — точь-в-точь — Таджима.       Старейшина Сенджу глубоко вдохнул и медленно выдохнул, не спуская острого, в пределах от минус десять до минус двадцать, взгляда с вражеского насекомого. Причиной столь пристального внимания ко внедрению в сад стала экспериментальная крапива старшего сыночка. Хаширама над созданием сего зелёного чуда работал неимоверно долго — минут тридцать. Когда в горшке заколосился первый росток, он высадил его в любовно взрытую руками землю и наказал папеньке следить, раз ничем не занимается. Буцума и рад бы, так ведь не подпускают к делам клана. Попытки идентифицировали, как раздутие конфликта между кланами, и отправили на пенсию. Вот и приходится следить за огородом.       Крапиву Хаширама трогать строго на строго запретил, мол, незрелая, отравишься, а в чём суть загадочного растения так и не пояснил. Буцума и не трогал, курил себе тихонько, салатик рубал из нижних листочков, там, где рвать можно незаметно, ногами в пруду карпов гонял, пока старшенький на пару с Мадарой рассекал на доске по морям Мизуоки. Обкатывали подарочные доски в знак солидарности, дружбы, мира и жвачки.       В один прекрасный день заглянул к старому другу Учиха, мать его, Таджима. Покрутился лисой по саду, поприкладывался к энгаве задницей, да ушёл восвояси. Верхушки у травки только пощипал, падла тощая. Буцума травку придирчиво осмотрел, понюхал, даже на язык попробовал. Вроде пакость вражеская незаметной осталась, до возвращения сыночка отрастёт — решил, и занял просиженные под ягодицы доски на любимом месте энгавы.       Поздней ночью в соседнем за забором доме раздался оглушительный крик.       Палец замер в верхнем углу экрана, так и не дорезав арбуз и не закончив миссию победителем. Буцума прислушался к знакомым нотам — Таджима орёт так, что грозит перебудить к ебеням всю Коноху. Фруктовый ниньзя выдал надпись, что папенька главы клана ниньзя так себе, и Буцума нервно ткнул на кнопку выключения. На экране три часа ночи, и ведь скотина не заткнётся, и орёт всё громче. Буцума помочь не поторопился, поднялся, бока почухал, потянулся, ноги в мягкие тапки воткнул, и поплёлся не спеша через сад. Обогнул дивной в лунном свете поляну модифицированной крапивы. Старая доска в заборе давно прохудилась (не без участия с обоих сторон — то в одну сторону выбьют якобы случайно, то в другую). Буцума проник в соседний сад. В просвеченном окне соседа мелькнула длинная тень. Последовал хриплый вой, будто вот-вот и задохнётся. Буцума подумал сначала подождать, а потом труп обнаружить, и тут же сменил мысль на другую — а кого ж обвинят-то в смертушке? Свидетелей нет.       Картина, что предстала невозможно описать. Буцума пророс аки мокутон в руках Хаширамы. Голый снизу Учиха по татами мудями елозит, дзюбан на бок, и сучкой Таджима визжит есть отчего: застиранный кусок фундоши намотался на тощую шею и с рыком тащит в потолок, аж нитки трещат, а глазищи сверкают — жуть. Старинные легенды и россказни нашли место в доме бывшего главы клана. Отнюдь не за душу добрую, а за грехи его пакостные — Иттан-момэн* явил свой лик в фундоши старого Учихи!       Уж что привело в его фундоши ёкая, Буцума даже думать не хочет. У любой вещи есть предел терпения, особенно под старой учиховской задницей. Очевидно же — пердел много, раскатисто и качественно, оттого и намотались на глотку, не успел Таджима вовремя заметить изменения в собственных хакама.       Шальная мысль — присоединиться и помочь придушить, ненароком мелькнула в голове, вот только гарантий нет, что ёкай по всем деревенским фундоши в разнос не пойдёт. Передавит мужиков в деревне, как потом сыну в глаза смотреть.       Таджима синеет, костлявыми пальцами дерёт ткань. Буцума кинулся на помощь, да не тут-то было. Поскользнулся на разбросанной по полу крапиве, и угодил светлым ликом в лужу саке. Всю силу воли растерял и так разругался, что Иттан-момэн на миг заслушался. Тем и воспользовались. Таджима на себя его дёрнул, а Буцума ухватил поближе к глазам. Но не обмануть злобный дух простыми шинобьими приёмчиками. Удлинился на метр, под самый потолок и оттуда зашипел яростно, клацнул острыми зубищами, словно акула из Мизуоки. Свободный конец взвился ввысь и хлестнул по рукам, оставив на коже красные полосы, как от ожога. Буцума резво увернулся от следующего хлестка. В перевороте выхватил кунай. Свистнуло лезвие, располосовав ткань на двое, обоих оросив кровью.       Иттан-момэн взвизгнул жалобно. Хватка на горле Учихи чуть ослабла, и он ловко из захвата вывернулся. Отполз спиной к стене, еле дыша. Ёкай ощерился, сузились щёлки-глазки. Метнулся лентой по стене и, колыхаясь без ветра, замер на потолке. Оглядел одного, другого, примеряется падла, чью шею удавить проще. Буцума занял боевую стойку, на шаг загородил старого врага.       Вдруг Иттан-момэн сжался в клубок и резко бросился сверху на Таджиму. Успел Учиха только локти подставить, чтобы шею защитить. В миг лента обмотала и локти, и голову, и рванула с маха в окно, едва Буцума успел лодыжку учиховскую схватить. Таджима заголосил в коконе пуще прежнего, мол ногу оторвёшь, но Буцума не проигрывает какому-то сраному куску ёкая. Отпустил лодыжку, Иттан-момэн не удержался — квашнёй вывалился за окно — не ожидал падла прыти от стариков всеми списанных. Буцума прыжком пересёк комнату, сиганул следом за ёкаем и, пока тот верхним куском мотал, резанул наотмашь. Кровь брызнула во все стороны. Ёкай завыл, спружинился, рванул что есть мочи в небо. Таджима заблажил. Пролетая мимо верхних ветвей, насмерть ухватился за них ногами.       Картина со стороны, наверняка, живописная: Иттан-момэн тянущий в сизую ввысь визжащего старикана, болтается на ветру, как воздушный змей, зацепившийся за крону. В лунном свете — залюбуешься. Прохожий не подумает, что селение страшный дух посетил.       Буцума чертыхнулся. Шуншином добрался до верха. Что такого ценного в Учихе ёкай углядел, он спрашивать не стал, но держит же духа что-то. Что именно, Таджима ответить не может — коварная ткань в рот набилась, ещё немного и в желудок полезет. Тут уже дело чести. Отвоевать врага во что бы то ни стало, а не рассказывать, как героически пытался помочь, но сволочь желтоглазая упёрла бывшего собрата по оружию в гнездо и в мумию обратило.       Буцума прижал плечом Таджиму к верхушке ствола, парой мотков на кулак зафиксировал ёкая. Иттан-момен понял, что сбежать с жертвой не дадут. Уставились в глаза в глаза. Взгляды у обоих сверкают ярче солнца — почти мицкей сутеми — готовы умирать!       Всякое повидал Буцума в молодость, ко всякому привык, но, чтобы делить Учиху с ёкаем — такое даже в страшных муках под травами ирьёнинов видеть не приходилось. Отпустил он зудящую мыслю — нужно всего лишь помочь попавшему в беду старику. Не больше.       Уже и горизонт сереет, скоро люди в деревне проснутся, а тут такое. Первые фигурки заметались в дальних домах. Всё или ничего и с воинственным криком, Буцума рванул на себя Иттан-момэна. В тот же момент со злобным шипением ёкай ринулся на врага. Дотянулся было до глотки, но кунай воткнулся у основария призрачного рта и располосовал ёкая меж глаз. Не дотянулся остриём чуть-чуть, чтобы покончить с духом. Иттан-момэн предсмертно завыл отпрянул от оружия. Трепеща на ветру оттянулся ещё почти на метр. Первый луч осветил как в вертикальном прорезе, в три ряда полезли клыки. Буцума охнул, когда ёкай вновь бросился в атаку, оттолкнулся чакрой от ствола и все втроём рухнули с пятнадцати метров на землю.       От удара лёгкие, как в лучшие времена, расплющились по внутренней поверхности рёбер. Дыхание восстановить удалось не сразу. Таджима выпутался из ткани, матеря, чем свет держится всех ёкаев мира. Иттан-момэн, кажется, сознание потерял. Старики, не тратя времени, схватили его с обоих сторон и разорвали пополам. Тут уже и люди на помощь сбежались. Останки страшного духа не сговариваясь решили растащить по разным концам деревни.       Бежали шуншином, почти достигли забора Конохи, но на полпути — Иттан-момэн очнулся. Жёлтые глаза вспыхнули на обоих кусках, и кривая пасть разверзлась острыми зубами…

✪✪✪

      Хаширама с Мадарой наперебой задёргали глазами. Как утро взошло над мирным пляжем Мизуоки, прилетел не призыв, а шиноби весь целиком. Глаза на лбу, зрачки на всю радужку. Заикаясь, на одном дыхании выпалил, что папеньки их сдурели, да с дуба рухнули! Нет, в прямом смысле! С самой верхушки!       Таджима-сама перед сном решил каллиграфией развлечься. Вытащил лучшую тушь, кисть и дорогущую бумагу. Велел на ужин приготовить салат из притащенной откуда-то зелени и не беспокоить до утра.        Посреди ночи навестил Таджиму-сама Буцума-сама. Ничего беды не предвещало — саке, салатик, кисеру. Приличные с виду посиделки, но среди ночи раздался крик.       Как там обстояли дела никому не известно. Подрались или не поделили чего-то, но вывалились старики через окно. Один голый по пояс, на шее фундоши намотаны, другой кистью наотмашь махает — весь в красной туши уделался. Пьяные в лоскуты.       И всё бы хорошо, но потянуло папенек на дерево. На самую верхушку забрались, там, как вертолёт, фундоши мотали, орали про ёкая, и такое про Ками, что язык не поворачивается повторить. Пытались их оттуда палками сбить, но старики сами удружили — грохнулись так, что едва дух не испустили. Думали уже всё, не соберут бывших вояк, придётся повинится перед хокаге и наказание понести, но не угадали. Подпрыгнули оба, фундоши разорвали и дали дёру в разные стороны. Шиноби за ними, в голос: старейшина-сама, портки-то оденьте! Потом совсем худо старикам сделалось — обмотались рваньём от фундоши и давай друг друга за горло по дороге волоком тягать. То один, то другой. От края деревни до края. Весь срам, которым основателей делали, Конохе показали. Детей теперь полгода по психологам таскать придётся. Но всё это цветочки, по сравнению с тем, что после полудня началось. Солнце головы припекло и с криками — мочи, козла, в ход пошла чакра. Катоном деревянные постройки снесло за раз, и каменные валуны с небес посыпались. Тут уже за основателями и побежали.       Хаширама побледнел, лентой осел у стеночки, а Мадара сотрясение получил, тихонько приложившись ладонью ко лбу.       — Хашир-рама! Опять ты конопли под домом насадил?!       — Так я ж… она… салатная… — попытался оправдаться Хаширама, сменяя цвет лица от бледного до синего.       — А ублюдок твой недобитый чем занимался?!       Хаширама прикрыл ладонью рот. Тобирама в своей лаборатории выращивал оружие массового поражения, которым собирался перетравить тараканов в доме. Неужели Хаширама горшки перепутал и не те растения мокутону подверг. Вот и словили папеньки коллективный глюк, едва Коноху с землёй не сравняли.       — Ох…       — Дубина стоеросовая!       Мадара подхватил друга за шиворот и так рванул, что огненные дорожки от его стоп тушат по сей день.       Где же были младшие братики, на которых папенек оставили спросит внимательный читатель, а правда в том, младшие любовным утехам придавались в Стране Лагуны, где среди жемчуга и сладкоголосых нингё сердечки их в унисон стучали и проблемы Коноховские никак не тревожили. *Иттан-момэн (いったんもめん / 反木綿) — призрак, близкий цукумогами (ожившим старым вещам). Представляет собой летающую белую полосу хлопковой ткани, около 30 сантиметров шириной и до 10-30 метров длиной.