Революция в моём привычном мире

      Домой я вернулся счастливым. Сидя в кресле и почитывая очередной роман, я никак не мог сосредоточиться на строках. Слова, предложения, целые абзацы вылетали у меня из головы. Я не мог не думать о ней. Все мои мысли крутились только вокруг этой прекрасной девушки. А в голове звучало её имя: «Констанция! Констанция!»       Я отбросил книгу в сторону и подошёл к окну. Передо мной раскинулась широкая улица. Вдоль дороги слабо горели фонари, а те, что находились дальше, по очереди затухали. Через несколько минут фонарщик дошёл до того фонаря, что находился прямо рядом с моим окном. Лестница прислонилась к столбу, фонарщик поднялся на несколько ступенек вверх, затушил фонарь и исчез так же незаметно, как и появился.       Что бы я ни делал, я не мог унять мысли в своей голове. То и дело мне на ум приходили её нежные руки, мелодичный голос и тот ласковый взгляд.       Я дал себе звонкую пощёчину. Не могу сказать, что это сильно помогло мне, но я стал чувствовать себя чуточку лучше. Пока я ещё сохранял трезвость мыслей, я поспешил улечься в постель.       Стоило только моей голове коснуться мягкой подушки, как я тут же уснул.       Вот уже несколько часов я пытаюсь сосредоточиться на чём-то, что поможет мне скоротать время. До встречи с Констанцией ещё целых три часа, которые тянутся, словно вечность.       В какой-то момент я спросил себя: «Почему я с таким нетерпением жду встречи с ней? Почему не могу выбросить её из головы?» Ответа я всё ещё не нашёл.       Это такое странное чувство. Я даже не заметил, как оно появилось и установило надо мной свою власть. Кто-то, наверно, назовёт это влюблённостью, но боже упаси, нет! Я знаю, что представляет собой влюблённость и могу с уверенностью сказать, что это чувство ничего общего с этим не имеет. Когда я лелеял мысли о дальнейшей женитьбе на Урусе, меня не покидало ощущение, будто если я не увижу её в ближайшие несколько часов, то непременно умру. Когда я был влюблён, я слепо возносил объект моего обожания над всеми ныне живущими и ранее жившими людьми, считая, что она – идеал. Я помню, как ревновал свою возлюбленную к каждому знакомому и не знакомому мне мужчине, боясь, что она может предпочесть другого. Я желал постоянно находиться рядом с ней, хотел, чтоб она смотрела только на меня одного. Если сказать одним словом, то я был эгоистом, что думал только о себе.       Но сейчас я не испытываю ничего подобного. Я доволен только тем, что я знаком с Констанцией, что я удостоен её общества. Мне приносит неописуемую радость осознание того, что я могу говорить с ней. Я не претендую на её сердце, и уж тем более не стану просить её руки, ведь я – не тот, кого она заслуживает.       За всеми этими рассуждениями я практически не наблюдал. Мысли сами всплывали в моей голове, а я только слушал и принимал их. Только спустя какое-то время до меня дошло, что я только рассуждал о своих чувствах к женщине!       Меня передёрнуло от осознания, что я только что допускал возможность быть с ней. Да, можно успокоить себя тем, что я всего лишь подумал об этом, но если вспомнить слова Констанции о том, что между мыслью и действием нет существенно никакой разницы, то это кардинально меняет дело. Я сам нередко замечал, что если постоянно о чём-то думать, то рано или поздно это либо происходит именно так, как ты и представлял, либо случается совершенно по-другому. В любом случае мысль не остаётся просто мыслью. Я не на шутку перепугался. Это ведь мой кузен надоумил меня познакомиться с ней! Наверняка он прекрасно знал, что рано или поздно подобные отвратительные мысли появятся в моей голове…       Но я решил быть хитрее. Решение было принято окончательно: я ни за что боле не смею думать о ней в таком свете. Если же я нарушу данное мне самому обещание, то непременно прекращу с ней всякого рода связи.       Естественно, я ничего не сказал родителям о том, куда я собираюсь. Сразу бы начались расспросы о том, кто это, что это за девушка, как к ней относятся напыщенные аристократы и прочее.       Чтоб не вызывать подозрений, я решил пойти пешком. Погода сегодня была на удивление пасмурной, и не шла ни в какое сравнение со вчерашней вечерней духотой и яркими лучами полуденного солнца. Всё небо было целиком затянуто серыми тучами, а со стороны Орлеана надвигались почти чёрные грозовые облака.       Пройдя несколько кварталов на запад, я пришёл к заветному дому. Он был небольшим, по слегка потрескавшейся черепице было понятно, что построен он был лет двадцать назад. На фасаде я приметил свежую штукатурку. Будто бы пытались что-то замазать. Подойдя ближе, я рассмотрел небольшие трещины. Видимо, во время военных действий сюда угодило ядро.       Мои исследования были неожиданно прерваны. Дверь отворилась и с порога на меня смотрела полноватая служанка. Волосы, чёрные, как смоль, были аккуратно собраны, а на голове повязан белоснежный чепец. Одета она была просто, но было в этом что-то по-настоящему прекрасное. На ней было платье с длинными рукавами и пышной юбкой, доходящей до щиколоток. Вокруг талии был повязан чистый белый фартук. Лицо у неё было счастливое и доброе. Серые глаза любопытно изучали меня, пухленькие щёки имели здоровый розоватый оттенок, а полные губы были сильно сжаты.       – Могу вам чем-то помочь, мсье? – спросила меня служанка.       – Да. Если я не ошибся адресом, тут проживает девушка, которая пригласила меня на обед.       – Мадмуазель Люксаки вас ожидает, – ответила служанка, улыбнувшись.       Зайдя в дом, я учуял запах выпечки. Видимо, это была шарлотка. У меня тут же потекли слюни, желудок разразился урчанием.       Дверь кухни открылась и из неё вышла Констанция. Сегодня на ней было лёгкое однотонное тёмно-синее платье с короткими рукавами-буфами. Вьющиеся каштановые волосы были распущены и спадали на открытую грудь.       – Добрый день, – произнёс я, поцеловав её прелестную руку. – Вы прекрасно сегодня выглядите.       – Благодарю, мсье, – она ласково улыбнулась. Вновь увидев эту улыбку, я вмиг сделался самым счастливым человеком на этой земле.       – Я неплохо разбираюсь в женских нарядах. Не могу припомнить ничего подобного, – сказал я, осматривая её платье, простотой своей больше напоминающее то, в чём обычно ходят служанки.       – Если честно, меня не волнуют мнения модных журналов, что предписывают нам, как девушке следует одеваться. Большинство нарядов просто невозможно носить хотя бы несколько часов. Мне мой комфорт намного важнее чем то, что скажут обо мне люди, – она говорила искренно, без тени хвастовства. Многие на её месте начали бы кричать о том, как они независимы от мнения света. Но только не она. – Это, – сказала она, говоря о своём платье, – как и большинство моих нарядов, дело моих рук.       – Не перестаю поражаться многочисленности ваших талантов, – с восхищением проговорил я.       – Вы мне льстите, мсье. В этом нет ничего необычного.       – Для вас – да. Но для меня это почти чудо.       В ответ она нежно улыбнулась.       – Думаю, стол уже накрыт. Пройдёмте в столовую.       Переходя из комнаты в комнату, я не переставал удивляться уюту этого дома. Несмотря на свою тесноту, на что можно первым делом обратить внимание, находиться здесь было одно удовольствие. Интерьер был подобран со вкусом. Всё идеально сочеталось: на бежевых стенах висели картины, выполненные в основном в коричневых и голубых тонах; дубовый стол и резные стулья идеально сочетались с голубоватым ковром с синими узорами; светлые занавески на окнах были широко распахнуты, давая едва пробивавшемуся из-за туч солнечному свету освещать столовую.       Обед был просто восхитителен: подавался запечённый поросёнок, именно в таком виде, каким его всегда описывают – с яблоком во рту; на столе были заранее расставлены несколько небольших тарелок с уже налитым в них консоме, а на небольшом столике у окна дымился гвоздь программы – шарлотка, которую я почуял с самого порога.       В числе засевших господ, я заметил нескольких незнакомых мне людей, но Констанция поспешила мне их представить.       – Мсье, это мой любимый младший брат Луи, – сказала она, показывая на юношу, лет пятнадцати.       – Рад знакомству, – Луи приветливо улыбнулся.       Юноша во многом был похож на сестру: такие же чуть раскосые карие глаза, бледная кожа, тонкие черты лица, кудрявые тёмные волосы. Но было в его манерах что-то странное. Он отчего-то постоянно хмурил брови, опускал уголки рта, видимо, стараясь выглядеть взрослее и солиднее. Думаю, по этой же причине он не сбривал редкие усики над верхней губой.       – Друг нашей семьи, мсье Маршаль, – Констанция указывала на мужчину средних лет, что сидел по правую сторону от её брата.       – Что вы, мадмуазель, для своих просто Виктор, – он создавал впечатление добродушного и приветливого человека. В нем не было той закрытости, что переполняла Луи. Выражение лица Виктора всё это время выражало радость, можно было подумать, что он улыбается. От него будто лучи света струились. Он был немного полноват, на висках волосы уже начали седеть, что в купе со слегка излишним весом накладывали на его облик черты серьёзности и статности. Губы его были тонки, нос имел небольшую горбинку, а глаза всегда оставались радостными и приветливыми.       – А это наш дворецкий, который за столько лет уже успел стать членом нашей семьи, что не удивительно, ведь он прислуживал моей семье ещё до моего рождения, – Констанция представила того человека, что за это время не проронил ни слова.       Тот молча кивнул головой.       На вид ему было лет сорок, хотя, как мне кажется, на самом деле он был несколько старше. Его чёрные волосы цвета вороньего крыла всё ещё хранили свой цвет, как и тонкие ровные усы. Черты его лица были резкими, скулы и подбородок прямо отчерчены, будто его портрет писали с помощью линейки. Поразительно голубые глаза изучающе смотрели на меня спокойно и несколько холодно. Но я бы не сказал, что он вызывал у меня плохое впечатление. Несколько наоборот, он вызывал некое доверие своей молчаливостью и серьёзностью. Думаю, он превосходно выполняет свои обязанности.       Через некоторое время мы приступили к трапезе. Сперва я боялся начинать разговор, но Констанция, видимо, угадывая моё настроение, облегчила мою жизнь.       – Луи недавно закончил обучение в довольно престижной академии, – начала Констанция, интонацией показывая, что дальше продолжать уже намерен её младший брат.       – О, да, – Луи немного поменял позу, после чего продолжил, – Никогда бы не подумал, что могу таким бездарным образом потратить несколько лет моей жизни, – с сказал он с иронией и улыбнулся краешком рта.       Констанция вместо устного ответа только закатила глаза. Это было понятнее и яснее тысячи слов.       – Молодой человек, объяснитесь, пожалуйста, – я услышал неподалёку от себя низкий голос Виктора. Он не был раздражён или разозлён, его тон был скорее удивлённым.       – При всём моём уважении к академии художеств и моей прекрасной сестре, благодаря которой я туда попал, – Луи устремил взгляд куда-то в сторону, на секунду мне показалось, что его голос начал дрожать, – я сомневаюсь, что смог бы быть стоящим художником. Думаю, это должно быть в крови, искусство должно быть твоим призванием… Но я, видимо, ошибся с выбором, когда выбирал себе учебное заведение.       – Безусловно, ты прав, – я был несказанно рад тому, что разговор зашёл на близкую мне тему, – но мне кажется, что если ты когда-то сделал выбор, то он определённо был правильным. Почему ты считает, что не сможешь стать художником?       Луи выглядел оживлённым, его глаза заблестели. Кажется, он был рад говорить с человеком, который может как-то помочь ему советом.       – Я часто слышал о вдохновение, которое непременно посещает людей искусства, но никогда прежде этого не испытывал на протяжении всех этих лет, пока учился. Я думал, что оно не приходит от того, что сложно найти вдохновение среди атмосферы, где ты должен постоянно что-то выполнить и сдать. Но когда я пытался рисовать не для учителей, а для себя, у меня ни разу ничего не выходило, – молодой человек, кажется, готов был прослезиться. Думаю, он слишком долго сдерживал в себе всё те слова, которым просто необходимо было вырваться наружу. Сейчас я понял, отчего ранее он пытался производить впечатление серьёзного и взрослого человека. Он боялся открыться. Мне кажется, в будущем мы сможем быстро найти общий язык. Впрочем, это и сейчас у нас неплохо получается.       Тем временем Луи продолжал изливать душу.       – Я первое время считал, что дело в цветах, композиции, стиле и прочее. Потом я думал, что нужно просто начать рисовать людей. Знаете, – он мечтательно окинул всех присутствующих взглядом и продолжил, – я часто наблюдал за незнакомцами, которых вижу в первый и последний раз. Всякий раз, смотря на какого-нибудь человека, я видел не просто глаза, волосы и прочее. Я видел нечто такое, что не поддаётся описанию словами, но что можно отразить в картине. Я запоминал лица незнакомцев, каждый день проходя по многолюдных улицам. Когда я возвращался домой, то пытался вытащить все мелкие детали из памяти. За всё это время я извёл несколько десятков холстов, но всё бесполезно, – он заметно погрустнел.       – Что же с ними не так? – мне было по-настоящему интересно. – Не те пропорции? Проблема с тенями?       – У него превосходная техника, – перебила меня Констанция. – Этот портрет он написал два месяца назад, – она показала на одну из картин, висящих на стене, которые я сразу приметил, заходя в столовую. На нём был изображён высокий мужчина крепкого телосложения и девочка, на вид которой было лет тринадцать. Оба они сидели на скамейке, рядом друг с другом. Видимо, отец и дочь. Мужчина был слегка нахмурен – он явно был чем-то недоволен. В своей руке он сжимал платок с вышитой на нём букве «У». Его серые глаза смотрели куда-то в сторону, куда и был направлен взгляд больших глаз девочки. Она же своим взглядом выражала заинтересованность и удивление. Картина мне с самого начала показалась отличной, рассмотрев её тщательнее, я только убедился в этом. Композиция составлена прекрасно, фигуры естественные, тени идеально дополняют каждую деталь, переходы отличаются плавностью.       – Я с трудом уговорила его позволить мне повесить эту картину тут, – продолжала Констанция.       – Но отчего, мсье? – спросил я, смотря на Луи. Взгляды присутствующих так же были направлены на юношу.       – Как вы не понимаете. Она же ужасна, – видимо, он действительно верил в свои слова.       – Не вижу, так объясните же мне.       – В ней нет души, – промолвил юноша. – Она не заставляет зрителя смотреть на неё дольше, чем несколько минут. Она не живая. Это всего лишь холст, испачканный красками.       Без души картина теряет свою ценность.       От удивления никто не способен был выговорить ни единого слова. Всех так поразили слова Луи, что были достойны мастера, но никак не пятнадцатилетнего мальчика, что только кончил своё обучение. Несомненно, Луи сильно вырос в наших глазах в этот момент. Я вмиг перестал считать его ниже себя. Он только что показал мне, что является равным мне, если не стоит выше меня. Мне никогда не приходили на ум подобные мысли, которые он считал прописной истиной, оттого он и казался мне гением, каким он, несомненно, и являлся.       Обед закончился на хорошей ноте: узнав, что я тоже являюсь художником, Луи проявил желание стать моим учеником. На мои возражения а-ля «Вы даже не видели моих картин, чтоб желать у меня чему-то учиться. Не исключено, что мне стоит поучиться у вас». Он упорно отвечал, что только я смогу помочь ему найти вдохновение. Ведь, как он мне сказал, только артист, изредка встречающийся с вдохновением, мог понять его так, как следует, и уловить истинный смысл его слов.       Сошлись на том, что нам необходимо будет встретиться в следующую пятницу и обсудить все нюансы. Я радостью принял его предложение, ведь видел, что он страстно желает дойти до желаемой цели. Я бы просто не смог не помочь ему. Очень трудно, взбираясь по горе, зная дорогу не направить на верный путь того, кто видит эту гору в первый раз. Я с нетерпением ждал пятницы. Этот юноша, несомненно, стал много значить для меня.       Прощаясь, Констанция была рада настолько, что буквально сияла от восторга. Только сейчас я увидел, как многогранны и необыкновенны могут быть её эмоции, и то, как они заразительны.       – Я так благодарна вам, – сказала она, расплывшись в ослепительной улыбке.       – Но ведь я же ещё ничего не сделал, только пообещал.       – Это не важно. Я чувствую, что сегодняшняя встреча много значила для моего брата. Признаться честно, раньше он никогда не говорит о том, как он работает. Даже мне, хотя он всегда делиться со мной самым сокровенным, – она говорила это без капли ревности. Я чётко представлял, как в точно такой же ситуации мог бы поступить другой человек, что склонен ревновать близких людей ко всему одушевлённому и неодушевлённому. Многие могли бы обидеться, даже сказать, что я настраиваю этого человека против них, стараюсь насильно втереться в доверие и прочий бред сумасшедшего. Но Констанция искренне радовалась за брата. Я не мог не восхищаться этим.       – Знаете, если бы я мог остаться ещё на некоторое время, то доставил бы Луи ещё больше радости, – сказал я, вспоминая, как юноша долго стоял на пороге, прижавшись к моей груди, будто я был ему любящим отцом, который должен был его надолго покинуть.       Признаюсь, у меня чуть слёзы на глаза не навернулись.       – Ох-х, это было бы замечательно! – радостно воскликнула девушка. – Но не хватятся ли вас дома?       – Не беспокойтесь, я очень надеюсь, что они забудут о моём существовании с шумом, который обычно наполняет наши комнаты, – я действительно был бы очень рад остаться тут. В последнее время находиться в родном доме было просто невыносимо по многим причинам.       – Правда? А отчего?       – У меня целых три младших сестры. И все трое обожают большие компании, постоянно наполняют наш дом огромным количеством людей, а вместе с ними и шумом, который не смолкает практически никогда. То позовут завидных женихов на обед, то устроят собрание кружка, а то уговорят папеньку закатить бал… В общем, веселья хватает.       – Ох, ужас какой, наверняка в такой обстановке совершенно невыносимо работать. А уж и заниматься творчеством и подавно.       Несомненно, я согласился с ней.       – Простите!       Мы с Констанцией обернулись. К нам бежал взволнованный Луи.       – Мсье, – обратился он ко мне, смотря умоляющим взглядом. – если вы останетесь ещё на несколько минут, то я не позволю вам уйти, так и знайте.       – Спешу обрадовать вас, мой дорогой друг, я пока остаюсь, – стоило мне только произнести эти слова, как лицо Луи тут же просияло от охватившего его восторга. Он ничего не вымолвил от радости, только крепко обнял меня и тут же забежал обратно в дом.       Я был весьма польщён подобной реакцией.       – Да, видимо, это заразно, – заметила Констанция, наверно, указывая на наш с Луи одинаковый общий «недуг» – в порыве радости обниматься.       Я усмехнулся, и мы вдвоём направились в гостиную, где нас уже ждал раскрасневшийся от радости мальчишка, что продолжал все эти мгновения выглядывать в окно, проверяя, как долго ему нас ожидать.