пульсация багрянца

... Если бы Сынмину в далёком детстве сказали, что его судьба будет такой глупой и жалкой, он бы, вероятно, перестал выходить из дома и верить в сказки гораздо раньше. Однако после всего случившегося он все-таки понял одну простую вещь - во всех своих бедах виноват только он сам. Если бы только он не зацикливался так на впечатлениях, был добрее и терпимее к другим, - тогда не стоило бы и переживать, что на чужой коже отразится его нелестное мнение. Разглядывая исчерченный трещинами, когда-то бывший белым, потолок, он вспоминает, как осознание будто молотом ударило его по голове, когда в квартиру Феликса пришёл его соулмейт. Сам он был чертовски напуган, но... Реакция его друга удивила его. Хван Хёнджин, как и в первую их встречу, был одет довольно вызывающе, с этой дьявольской ухмылкой и прищуренными глазами, и вёл себя так по-свойски с людьми, которых видел вторую минуту в жизни, но на открытом предплечье отчётливо проступило написанное Феликсовым почерком 'вау, какой крутой'. И если сравнить с первым впечатлением Сынмина... Всё дело в отношении. К себе и к людям. Сынмин всегда сам себя загонял в угол, смотрел на незнакомцев как на врагов, потому что они могут подумать о нем что-то плохое, и забывал, что это правило работает и наоборот. Стоило это понять, как постепенно, день за днём, становилось все легче находиться в толпе. Все легче дышать и принимать себя. Его психотерапевт (а по совместительству кузен Феликса), Чан, хвалит его, говорит, что он делает успехи и скоро его помощь будет уже не нужна, а ещё спрашивает, что сподвигло Сынмина на такие перемены в мировоззрении. А Сынмин, в свою очередь, задаёт самому себе вопрос, почему он не пришёл этому раньше? Почему так поздно? . . . - Почему ты такой идиот? В зале пахнет потом, резиновыми подошвами кроссовок, и, совсем немного, сдержанным бешенством. И исходит оно совсем не от Минхо, который уже много дней не излучает ничего, кроме цветочно-влюбленной ауры и воображаемых блёсточек. - Тебе ещё не надоело? - Отстань, хен, - Хёнджин устало вытирает лоб полотенцем, уже мокрым насквозь, и это почему-то злит, так что он раздражённо отбрасывает его куда-то в угол. Хёнджина вообще злит практически все, что его окружает: тиканье настенных часов, скрип кед сокомандника по паркету, вон то мутное пятно на зеркальной поверхности, а больше всего - саркастичные изречения Минхо. - Думаешь, если загоняешь себя до полусмерти, лучше станет? Хван резко разворачивается на пятках к старшему, который даже не шелохнулся, и с секунду смотрит так, будто вот-вот ударит, но только цедит сквозь зубы: - Хен, тренировки закончились, все уходят. И ты иди, твой соулмейт уже заждался. - Ааа, - Минхо расплывается в наглой кошачьей полуулыбке, и Хёнджин во второй раз с трудом сдерживает себя, - все в порядке, не беспокойся. У нас все прекрасно. - Я не спрашивал. В тот дурацкий вечер, который Хёнджин хотел бы забыть, Минхо по забавному стечению обстоятельств нашёл своего предназначенного в одном из друзей Феликса. Пока все веселились в гостиной и пили яблочный сидр, а Хёнджин находился в другой комнате с Сынмином, Ли запугивал флиртовал с нервным щуплым пареньком, который выглядел на все пятнадцать и старался держаться от странного Минхо подальше (все-таки его метка 'жуткий'). Когда эти двое все поняли, Хан Джисон от смущения спрятался в туалете, и Минхо полчаса уговаривал его выйти, а после схватил младшего, красного, как собственная метка, за руку и не отпускал до конца вечера на радость прослезившейся публике. С тех пор Минхо стал просто невыносим (точнее, невыносимее, чем обычно). - Ты в последнее время какой-то нервный, - зевает Ли, потягиваясь. Остальные ребята из команды по одному прощаются и покидают зал. Хёнджин молчит. - Агрессивный. И на выступлениях не такой, как прежде. Хёнджин начинает беситься. - На тренировках выкладываешься полностью, торчишь тут допоздна, а на улице будто живой труп танцует. Совсем без чувств. Хёнджин срывается. В слепой и беспричинной ярости он хочет хоть на чем-то вместить свое негодование, пинает пластиковые стулья, рычит и разбивает кулаки о стену. Как же...как же все надоело! Последний из младших, уже направляющийся к выходу, испуганно замирает, но Минхо машет ему рукой, чтобы валил поскорее. 'Этот идиот,' - тяжело вздыхает Ли, с сожалением глядя на ссутулившегося у стены друга. - Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? - тихо спрашивает старший. В ответ только тяжёлое, но медленное дыхание Хвана и тиканье настенных часов. - Ты можешь выговориться, я выслушаю. - Я все время думал, что станет лучше, когда я посмотрю в глаза этому... - после минуты напряжённой тишины начинает младший, царапая левую ключицу. - Но почему-то стало только тяжелей. - Ты думаешь об этом? Хёнджин кивает, все так же стоя спиной к другу. - Ты помнишь, какое слово у тебя появилось при встрече со мной? - 'Мудак'?.. - Да, потому что ты вёл себя просто отвратительно. Но мы уже столько лет дружим, так ведь? Хван глухо хмыкает. - И я уверен, это было не первое и не последнее оскорбление на твоей коже. Все мы с этим сталкиваемся, кто-то думает плохое о нас, о ком-то - мы сами, сама человеческая природа такая, понимаешь? Но ведь первое впечатление обманчиво. Вспомни, за все время, как мы выступаем на улицах, у всех, и у тебя в том числе, появлялись слова и похуже, чем 'шлюха'. Почему на них ты не обращал никакого внимания? - Ты сказал... Что несмотря на свою метку, я просто могу жить так, как хочу, делать, что мне нравится, и... - Хёнджин запинается и замолкает, а Минхо мягко улыбается. - Ага. Думаю, все так и было. Но сейчас-то ты... доволен своей жизнью? Снова тишина. Кажется, спина младшего превратилась в камень, и его дыхания почти не слышно. Даже стрелки часов, похоже, замерли. - Почему тогда каждое выступление ты смотришь в толпу, будто ждёшь кого-то? Хёнджин молчит. И - наконец понимает. Просто все это время в глубине души он всегда надеялся, что его полюбят. Много лет он все думал о том, как выбьет все дерьмо из своего соулмейта, когда встретит, а когда это наконец случилось - просто не смог. Такой хрупкий парень, который даже не мог поднять на него глаза, не похожий на лицемера или последнего подонка... Размышляя об этом сейчас, кажется, он искренне раскаивался, но был так напуган Хёнджином. Какой же он идиот. Его так волновало первое впечатление предназначенного, что казалось, его жизнь разрушилась, ещё когда ему было девять. Но оно ведь лжет? Это абсолютно, совсем ничего не значит. - Хен, спасибо, - сдавленно произносит Хван, шмыгая носом. - Да брось ты, - старший закидывает ему руку на плечи и ерошит волосы. - Я вот плевать хотел, что в глазах соулмейта предстал 'жутким', тем более, это совсем не правда, так ведь? - Хен, боюсь тебя разочаровать... -...всё-таки с нашей первой встречи ты ничуть не изменился, мудила... . . . Иногда стоит давать ещё один шанс. Об этом размышлял Хёнджин перед очередным публичным выступлением на той же самой улице прохладным осенним вечером, когда в воздухе пахло снегом и обещаниями, а сердце почему-то колотилось гораздо быстрее, чем обычно, и совсем не из-за боязни сцены. - Ну что, ты готов сегодня? - ухмыляется Минхо, возникая, как обычно, из ниоткуда. - К танцу? Конечно, я всегда... - Да нет же, к встрече. Ты ведь взял адрес у Феликса? - Аа... Да. Пустяки. - Ну конечно, - снова фирменный саркастичный смешок, и снова хена хочется хорошенько ударить. Да, похоже, Хёнджин опять на взводе, но в этот раз - от волнения и жжения в метке, пульсирующей в унисон с биением сердца. ........... Жалеть себя - самое бесполезное и неблагодарное занятие, которое только может придумать человеческий разум. Так думает Сынмин, когда, снова задержавшись допоздна в универе из-за курсовой, выходит на людную улицу. Из-за неожиданно пришедшего западного циклона холода наступили гораздо раньше, чем обычно, и спертое дыхание превращается в облачка пара. Натянув шарф повыше на нос и щеки, Сынмин не торопясь идёт домой, ему легко и свободно среди людей без мыслей о чужих впечатлениях на своей коже, и даже почти хорошо, но что-то не даёт вздохнуть полной грудью. Какая-то тянущая пустота в районе рёбер мешает смириться и все забыть. В морозном воздухе привкус горечи. Когда Сынмин привычно сворачивает в пустой переулок, до его ушей доносится смутно знакомая музыка, он даже приостанавливается, чтобы разобрать слова: The feelings gonna up The pulse is beating fast Тело словно парализует. Они снова здесь выступают? Сынмин много раз видел на том месте толпу и слышал громкую музыку, но обходил это стороной, кусая губы в кровь. Вопреки болезненным воспоминаниям и твёрдому 'не нужен', безумно хотелось хоть минутку побыть рядом со своим соулмейтом, и что это - влечение к преназначенному или Сынмин приобрёл это чувство в процессе собственного переосознания - неясно. Понятно только то, что Сынмин до смерти устал сторониться своих желаний, а потом, предсказуемо - жалеть себя, а это, возвращаясь назад - самое глупое дело. Поэтому, чтобы не оставить себе времени передумать, он срывается с места, возвращается на оживленную не по погоде улицу и пробивается сквозь толпу в первые ряды, где парень в центре кружит под ту самую песню на английском перед кем-то из зрителей, у Сынмина перехватывает дыхание... Это не он. Не Хван Хёнджин. Чувство облегчения и разочарования смешались внутри, мешая спокойно выдохнуть, и Сынмин натягивает шарф ещё выше, чтобы скрыть проступившие слезы. The pulse is beating fast. Песня заканчивается. Хёнджин, сидящий вместе с ребятами из команды возле динамиков, по непонятной причине не находит себе места. Он нервно оглядывается по сторонам - с недавних пор у него появилась эта привычка смотреть на лица в толпе, как подметил Минхо - и замирает. Он там. Прямо напротив, с понуро опущенной головой. Не отдавая себе отчёта, Хван поднимается на ноги и прожигает взглядом этого парня, почти незнакомого, но - нужного. Да, на самом деле ты мне нужен, очень, как не кто другой, и если я тебе тоже, посмотри сюда, ответь мне. Сынмин в смешанных чувствах решает уйти. Если судьба так смеётся над ним...не проще ли просто смириться? Он делает шаг назад и поворачивается спиной к соулмейту, у которого внутри все обрывается. Стоп. Нет. Он не может смириться, не теперь, после всего этого... Ким резко оборачивается и наконец встречается взглядом со своим соулмейтом. Оба словно выпадают из реальности. Их разделяют несколько метров пустоты и недопониманий, плохих воспоминаний и жестоких слов, но теперь все это, казавшееся таким масштабным и непреодолимым, будто исчезает, развеивается, как снежинки, подхваченные ветром и все, что так терзало долгие годы, кажется таким незначительным. Хёнджин первым прищуривает глаза улыбке. Не той сатанинской ухмылке, которая всегда сопровождала его образ. Он и сам не знал, что может так улыбаться - искренне, с сожалением, нежно. Одного этого было достаточно и без всяких слов. 'Так вот каково это, - проносится в голове у Сынмина. - С ума сойти'. Он улыбается в ответ, прося прощения и прощая, и это - их настоящее начало.