пульсация багрянца

... В детстве Хёнджин был веселым, активным, начитанным ребёнком. Его любили родители, учителя, соседи по улице, и вся его кожа была усыпана только добрыми и приятными словами. А он любил всех. В понедельник он мечтал побывать в джунглях Африки, во вторник - стать известным баскетболистом, а к субботе горел решимостью полететь на Марс и бросал мелочь со сдачи в свинку-копилку, чтобы однажды купить телескоп. У Хвана было много друзей, с которыми он каждый день гонял на велосипеде смотреть на карпов в лесном пруду. По вечерам мама рассказывала ему истории о родственных душах, которые он так любил - скоро, непременно, и у него появится метка, он встретит предназначенного ему человека и они вместе будут наблюдать за звездами в линзе его телескопа. Он не мог дождаться. Хёнджину было девять, когда на левой ключице проступило чернильное 'шлюха'. . . . - Хёнджин, харэ хандрить. Сегодня со мной идёшь. - Куда? - лениво потягивается Хван во весь рост на плешивом диване, положив телефон на груди. - У соулмейта друга день рождения. Думаю, они не будут против ещё одного унылого тела, да и тебе пора развеяться, - доносится из динамика аппарата не принимающий никаких возражений голос Минхо. - Не хочу, - без особой надежды бросает младший, но в трубке слышны лишь категоричные короткие гудки и тишина. - Ладно, Минхо-хен, конечно, Минхо-хен, уже собираюсь. Перед зеркалом Хёнджин надолго задерживается взглядом на единственной бросающейся в глаза багряно-красной надписи на ключице. Уже неделю его волнует только один единственный вопрос... Хотя - неважно. Ничего хорошего не произойдёт, если он все-таки встретит своего соулмейта, поэтому лучше продолжать жить как и всегда, словно ничего не произошло, быть собой и двигаться дальше (в неизвестность, но какая разница - главное, что свой путь он выбрал сам). ........... - Сынмин, если ты сейчас же не откроешь, я позвоню Чанбину и он вынесет к чертям эту чёртову дверь!! - настойчиво басит Феликс на весь коридор. Если Феликс использует слово 'черт' (самое ругательное и ужасное в его лексиконе), значит, дело и впрямь плохо, и его угрозы непременно обратятся в действие. Как бы Сынмину ни хотелось сейчас никого видеть, дверь чинить хочется ещё меньше, так что, скрепя сердце, он отпирает замок. - Идиот! - сразу выдаёт старший и заключает в объятия, не позволяя даже шелохнуться. - Уже неделю из комнаты не выходишь! Плевать на учёбу, плевать на психолога, но обо мне-то ты не подумал?! Сынмин слабо улыбается, впервые за все это время. Феликс всегда такой, маленький эгоист с добрым сердцем. - Я продукты принёс. Чем ты питаешься? Фу, ну и духота! Проветривать надо! - друг распахивает форточку и сердито смотрит на Сынмина. - Сейчас приготовим что-нибудь, я есть хочу. А потом - ты мне все расскажешь. Ясно? Ким опускает взгляд и нерешительно кивает. Все-таки... Вряд ли он сможет справиться с этим в одиночку. - Так, то есть ты хочешь сказать, что тем вечером встретил своего соулмейта? - Феликс, сюрпая чай из большой кружки, смотрит на друга так, словно он только что сказал, что прилетел с другой планеты. - И в чем проблема? Это же замечательно, тебе повезло! - Нет, - Сынмин весь съеживается, зажимает ладони между коленей, внутренне сковываясь, и с трудом подбирает слова. - Понимаешь... С тех пор, как у меня появилась метка, я начал стыдиться этого. 'Чудик'. Это будто оскорбление, особенно на фоне других - 'милый', 'крутой', 'солнце'... Мне казалось, я самый несчастный человек, неудачник, раз мой собственный соулмейт обо мне такого мнения. И потому...стал таким, какой сейчас. Но... Я не думал, даже в самом страшном сне не мог представить, - он закрывает лицо руками, скрывая подрагивающие губы, - что совершу такую ошибку. Я так виноват, мне так стыдно перед ним... Сколько лет он ходит с такой меткой? Насколько тяжело ему было? И все это из-за меня. Феликс мягко кладёт ему руку на плечо. Ему правда нечего сказать - это слишком сложно, и лучшее, что он может сделать для друга - поддержать и не дать снова запереться в себе. - Кстати, ты помнишь, что завтра у меня день рождения? - он пытливо приподнимает бровь уже на пороге, перед тем как уйти. - А, точно... - Приходи сегодня вечером, и даже не пытайся возражать, потому что твой психотерапевт настоятельно рекомендовал тебе развеяться и получить свежие эмоции! - Это нечестно, мой психотерапевт твой двоюродный брат... - Да, и он тоже там будет, - хитро подмигивает Феликс. - Я собираюсь устроить что-то вроде маленькой вечеринки, будет не много народа, почти всех ты знаешь, так что возражения не принимаются! - Но я... - Сынмин осекается и тяжело вздыхает. Спорить уже нет сил. - Буду ждать! ............. В стёклах витрин по пути к нужному месту не отражается ничего, кроме угнетенной пустоты и дырок в рваных джинсах, на улице пахнет прелыми листьями и, почему-то, горьким элем. Вообще Хёнджин предпочёл бы в таком настроении остаться дома, а не тащиться черт знает куда, к незнакомой компании, со странным хеном, который всегда себе на уме. У Минхо за ухом виднеется справедливое 'жуткий', все ещё чёрного цвета, хотя он уже перешагнул половину от пятидесяти. Динамик домофона низко басит 'открываю!' в ответ на вызов, и у Хенджина почему-то проносятся волны мурашек по позвонкам, когда они с Минхо уже стоят перед дверью в квартиру. Странное ощущение, преследующее его с самого утра, усиливается, у Хвана плохое предчувствие и желание поскорее уйти, но... На пороге их встречает невысокий парень, похожий на байкера - судя по всему, тот самый друг Минхо, и провожает в гостиную, где сидят и смеются двое парней, сразу обернувшиеся на звуки шагов. - О, привет! Я Феликс, будем знакомы, - дружелюбно улыбается светловолосый парень, виновник торжества. А Хёнджину дико, невыносимо хочется смеяться. Всё это так невероятно, что похоже на больной бред. Вон тот? Тот, что ли?! Хенджин с трудом сдерживается, чтобы не разразиться хохотом, вместо этого он растягивает губы в привычной ухмылке, прожигая насквозь загнанного в угол, с таким отчаянием и ужасом на лице, своего соулмейта. - Сюда иди, - шипит парень, со всей силы сдавливая запястье другого, тащит в какую-то комнату, прижимает свободной рукой к стене. Вечеринка в самом разгаре. Сынмин, совершенно выбитый из колеи, даже не предпринимает попыток вырваться; пусть, пусть его соулмейт делает что хочет, только бы все это побыстрей закончилось, потому что он имеет право - настоящий подонок здесь только он сам. Хёнджин очень долго вглядывается в черты лица напротив с опущенными в пол глазами, ищет что-то, что тронуло бы его душу. Но не находит. Почему? Почему ему предназначен такой, как он? Разве смог бы Хван его полюбить? Хёнджин тяжело вздыхает, немного успокаивается, но хватки не ослабляет. Свободной рукой он вертит сжавшегося парнишку туда-сюда, блуждая взглядом по открытым участкам тела, которых оказывается слишком мало, не церемонясь, задирает рукава, а затем и перед водолазки. А, так вот оно где. 'Чудик' на худых ребрах, того же отвратительно кричащего оттенка, написанное почерком Хвана. Он проводит по метке своего соулмейта пальцами. Тот вздрагивает и покрывается мурашками, и ещё сильнее вжимается в стену, будто надеясь слиться с ней. Как же сильно Хёнджину хочется содрать эту дурацкую метку, соскрести свою принадлежность вместе с чужой кожей, чтоб она не маячила, не пульсировала рубиновым прямо перед ним - но даже если он закроет глаза, она стоит под опущенными веками, - как же ему хочется, чтобы её не было, не было, не было... - Х-Хёнджин, - из сумбурных, диких мыслей его вырывает сдавленный голос парня. Он видит, что рука Кима, которую он сжал слишком сильно, вот-вот посинеет, и медленно разжимает ладонь. Сынмин тут же прижимает руку к груди, будто надеясь так защититься. Хван выдыхает. 'Что я творю'. Нельзя так. Так нельзя, но... Отступив на шаг назад и устало откинув волосы со лба, каким-то болезненно хриплым и монотонным голосом он выдавливает: - Ты хоть понимаешь...как я тебя ненавижу. Сынмина словно ударили под дых. Да лучше бы так... Он знал, что другого отношения у Хенджина к нему и не может быть. Это ясно, как божий день, и он чувствовал бы себя так же, наверно, заставил бы страдать такого соулмейта ещё больше, но. Почему вдруг стало так больно? - Я не понимал, даже просто не знал, что это значит... Я был ребёнком, я не мог понять, почему взрослые... Соседи, учителя, даже родители... Смотрят на меня так. Почему их отношение поменялось? Почему мальчишки постарше стали дразнить и бросаться камнями после школы? А друзья, все мои друзья, получали свои метки, становились старше, и в лучшем случае просто избегали меня, а в худшем... Моя жизнь была разрушена. Ты понимаешь? - голос Хёнджина подрагивает, а у Сынмина сердце, кажется, колотится то слишком быстро, то замирает на несколько секунд, и вот-вот разорвется. - Я даже не смог поступить туда, куда хотел, потому что они проверяют метки... Я пытался начать по новой. Наврал родителям, уехал в другой город. Минхо сказал...что судьба сама все решит. Нужно просто быть собой, жить в свое удовольствие, и у меня почти получилось. Пока не появился ты. Из гостиной слышатся весёлые голоса и взрывы смеха, такие далёкие сейчас, будто из другой вселенной. - Мой соулмейт, - Ким вздрагивает, - скажи мне, почему? Это единственное, что я хотел знать. 'Почему ты настолько жалок, что не смог даже полюбить с первого взгляда, как другие... Почему в тебе столько злости... Почему мне достался именно ты?' - Можешь просто промолчать. Больше мне ничего не нужно, - Хван поворачивается к двери, спиной к младшему. - Давай просто сделаем вид, что ничего не произошло, что все как раньше, окей? Ты мне не нужен. Дверь громко хлопает, Сынмин, кажется, начинает дышать. Он съезжает вниз по стене, садится на пол. В голове гудит рой мыслей, каждая из которых перекрикивает другую: 'ненавижу', 'почему' и долгим эхом 'не нужен'. Что он сейчас должен чувствовать? Облегчение? Раскаяние? Злость? Но похоже, он не чувствует ничего, будто на голову накинули мешок. Так значит... Вот так все и закончится?