Сладкая горечь (Bittersweet)

Его шокирует, насколько это больно. За свою жизнь Борис потерял много людей: родителей, однополчан во время войны, жену сразу после рождения сына, уважаемых коллег за долгие годы службы в министерстве… Только в прошлом году сотни важных для страны людей были отправлены домой с лучевой болезнью, чтобы никогда уже не вернуться. Но видеть Валерия в машине, когда его увозят — без какого-либо знака, без слов… Борис знает, что умирает, он уже несколько месяцев в курсе, что жить ему осталось недолго. Но когда черная машина отъезжает, его впервые поражает мысль, насколько пустыми и бессмысленными станут его последние дни. Чарков, ублюдская свинья. Борис достаточно хорошо знает математику его действия. С Валерием они больше никогда не увидятся. — Это ты виновата! — злобно шипит он, обращаясь к Хомюк. Больше винить некого, а она стоит рядом. — Я? — повторяет Ульяна. Ее голос дрожит. Борис смотрит на нее: она на грани, вот-вот расплачется. Женщины и их слезы! У него самого перед глазами все слегка плывет, но это не то же самое. — Конечно, ты! Ты убедила его говорить правду. Теперь он получил за это сполна. Ты довольна? — Я убедила? — снова вторит Ульяна, ее голос перехватывает от рыданий, но она умудряется издать хриплый смешок. — Ты что, слепой? Он только раз на тебя взглянул и принял решение. Не мои слова его убедили. А ты. Теперь и он плачет, старый дурак. Борис отворачивается. Какая теперь разница. Валерий всегда был наивен, жуткий идеалист, как герои старых сказок. Но героям в реальном мире не место. Борис пытался спасти его, не дать совершить глупость в Вене, но это было бесполезно, как пытаться изменить русло реки одним единственным мешком с песком. Хомюк тянется к его руке. — Не думаю, что он хотел бы, чтобы мы ссорились, — тихо говорит она, но Борис тут же дергается, убирая ладонь. — Не надо со мной разговаривать! — рычит он и быстрым шагом возвращается обратно в здание, прежде чем начать плакать всерьез. Он не думает, что сможет остановить этим проклятые злые слезы.

***

Некоторые битвы ведутся не на поле, а за столами, но они все еще битвы. Первая: наземная разведка, чтобы понять, с какими именно врагами Борис имеет дело. Он выжидает два месяца, чтобы пыль осела, прежде чем посетить кабинет Чаркова. Система может быть несовершенна, но Борис на протяжении десятилетий был частью ее сложного механизма. Хотя он не так силен, как когда-то, у него все еще достаточно рычагов, чтобы повернуть несколько винтиков в свою пользу. Он будет бороться до последнего вдоха, чтобы избавить Валерия от всего этого позора (последний вдох, как бы ни прискорбно было признавать, не так уж и далек). — Борис, — с фальшивой доброжелательной улыбкой говорит Чарков. Они знакомы много лет, но ни о какой дружбе между ними нет и речи. — Витя, — как можно более подобострастно отвечает Борис. Левая бровь Чаркова дергается от фамильярности, почти незаметно, но от внимания Бориса это не укрывается. Тьфу. И этот человек считает себя агентом и не может даже сохранить серьезное лицо? — Рад тебя видеть. Как твое здоровье? Отстраненный тон говорит Борису все, что нужно: Чарков уже видел его медкарту. Хорошо. Пусть думает, что Борис умирает и теперь бесполезен. — Мне лучше, — говорит он, с трудом сдерживая приступ кашля. — Спасибо моему доктору, бесполезному ослу. Сигареты помогают, представляешь? — Странно. Ты же раньше не курил. — Лучше поздно, чем никогда, как говорится. Чарков роется в ящике стола и выуживает пачку сигарет. Черт бы его побрал. Теперь Борис по-настоящему начнет кашлять. Он заставляет себя сдержать улыбку и берет предложенную сигарету. Едкий вкус никотина и смолы сразу же раздражает горло. Глаза слезятся, но ему удается подавить кашель. — Я вижу, что за мной все еще следят, — говорит он как можно небрежнее, откидываясь на спинку стула. — Простая формальность, уверяю тебя. — Тоска. И как ты думаешь, что я буду делать? — Не знаю, Борис. В наши дни идеализм — опасная вещь. Даже заразная. Правильно: нет никакой необходимости притворяться, что именно это за встреча. Борис вдавливает почти нетронутую сигарету в пепельнице. Намеренно зло. Левая бровь Чаркова снова дергается. — Валерий Легасов. Ты о нем беспокоишься, не так ли? Ты думаешь, что я продолжу его маленький крестовый поход? — Он настаивал на том, что вы знали, что он скажет во время своего краткого промаха в суде. Он ошибся? Краткий промах! Это они так официально назвали? Борису хочется расхохотаться Чаркову в лицо. — Я не знал, что он все это скажет. Но ты знаешь, я знаю, о чем он говорил лично тебе. Это я предложил сделку. Сделку, которую он по доброй воле заключил с тобой. И свою часть которой ты до сих пор не выполнил. — Нет. Комиссия, собранная для расследования заявлений Легасова, пришла к выводу, что его претензии необоснованны, и столь масштабный ремонт реакторов типа РБМК в нашей стороне не нужен. Это все. Никакой теневой сделки, никакого тайного заговора. — Конечно, нет, я тебя прекрасно понимаю, — с сарказмом говорит Борис. — Так если я нарушу изоляцию, к которой ты несправедливо приговорил его, за мной последуют твои комнатные собачки? — Понятия не имею, о чем ты. Профессор Легасов живет нормальной жизнью. Последнее, что я о нем слышал — он возобновил преподавательскую деятельность в институте. — Уверен, что именно так, — с издевкой говорит Борис. Чертов кашель оживляется в груди, и ему обязательно нужно сдержаться. — Как жаль, что Велихов, его главный конкурент, был назначен ректором. — Да? Какая неудача. Я не слышал об этом, боюсь, мне мало что говорят о внутренней политике Курчатовского института. Но я уверен, что профессор Велихов достойно покажет себя на новом посту. Борис наклоняется так, чтобы положить локти на стол — максимум фамильярности. Чарков тоже наклоняется ближе, будто хочет слушать, хотя его фальшивая улыбка не исчезает. — Разве ты недостаточно его наказал? — спрашивает Борис. — Этот человек спас наш народ от катастрофы невероятных масштабов. Он отдал за это жизнь. — Уверяю тебя, вклад Валерия Легасова в руководство операцией по ликвидации высоко ценится в партийных кругах. К сожалению, болезнь вынудила его дать неверные показания на суде. Я уверен, что он оценит этот столь необходимый ему отдых после всех его усилий, учитывая его слабое здоровье. — Отдых. Хм, — со смешком произносит Борис. — Я беспокоюсь о его здоровье, как и ты. Я все еще хочу навестить его. Меня остановят, если я это сделаю? — Уверен, никто не посмеет помешать заместителю председателя Совета Министров идти туда, куда он хочет. Но, Борис… — Чарков наклоняется еще ближе, почти заговорщически. — Я не уверен, что тебе разумно таким образом продолжать общаться с Легасовым. — Каким образом? Как умирающий старик, навещающий своего умирающего старого друга? — Помимо всего прочего, да. Но должен сказать, я был поражен, как быстро вы нашли общий язык. Борис, которого я знал, посчитал бы его пешкой, совершенно неспособной принимать какие-либо важные решения. И все же, каждый раз, возвращаясь в Москву, ты вел себя как человек, который защищает его, как волк, оскаливший зубы, если кто-нибудь спросит о нем. Я был ошеломлен. И, что любопытно, все донесения, которые я получал из Припяти, говорили о том, что вы стали неразлучны. Долгие прогулки, чтобы увидеть закат, позабыв о радиации. Открытые объятия на публике. Личные беседы. Ночевки в одном номере. Как видишь, дорогой Борис, ваши чувства могут быть неверно истолкованы праздными сплетниками. Сначала Борису кажется, что это слуховые галлюцинации. Чарков не мог этого сказать. И все же слова ясные, как день. Борис клялся себе, что во время этой встречи будет держать себя в руках, но тут же вскакивает на ноги, в ярости опрокинув стул. — Что? На что ты намекаешь? — шипит он, сжимая кулаки и трясясь от гнева. Кашель берет верх, Борис хватается за грудь, слишком нервничая, чтобы терпеть. — Успокойся, Борис. Я тебя знаю. Знаю, что ты не способен на такого рода извращения. Но другие начинают говорить. Было бы стыдно подлить масла в огонь несвоевременным визитом. — Ты думаешь… думаешь… ты смеешь думать, что что-то было? Непристойное? Ты хоть представляешь, каково там было, у реактора? Мы рисковали жизнью, чтобы ты мог сидеть в своем прекрасном московском кабинете! Я был ему предан, как любой солдат в Припяти, каждый день подвергал себя опасности, готовый присмотреть за всеми, и да, особенно за Легасовым. Мы были в аду, но здесь земля! Только такой человек за столом, как ты, мог придумать такое отвратительное объяснения связям, которые выковываются в пылу битвы. — Я и не знал, что после прошлогодних событий ты перестал считать себя человеком за столом. Ты забываешь, что я был на войне, — ледяным голосом напоминает Чарков. — Но ни один солдат вокруг меня не испытывал такой особенной привязанности к сослуживцу. Борис не может дышать от злости. Еще и кашель! Он делает несколько хриплых вдохов, прикрываясь платком, но стараясь не показывать Чаркову кровь. — У меня есть сын! — рычит он. — Внук! Как ты смеешь так подло на меня наговаривать! Чарков соизволивает изобразить понимание. — Я тебя ни в чем не обвиняю. С твоей долгой карьерой в партии и уважаемой семьей такой скандал был бы немыслим. Я просто предлагаю тебе проявлять некоторую осторожность в действиях. Борис прерывисто вздыхает. Ему нужно успокоиться. Он не должен был терять хладнокровие. Теперь Чарков выяснил его слабое место — он как гадюка, ударит, как только обнаружит слабость. Играет на Борисе, словно на скрипке, партийная крыса. — Понимаю, — с трудом выговаривает Борис. — Я прекрасно понимаю, что ты считаешь меня слабым человеком. — Он разворачивается, чтобы уйти. — Спасибо, что уделили время, товарищ Чарков. — Пожалуйста, Борис, надеюсь, вы на меня не в обиде, — кидает ему вслед Чарков. Борис кивает, но не оглядывается. — Я только присматриваю за вами, уважаемый заместитель председателя. В знак доброй воли я прикажу свои людям снять слежку. Пожалуйста, считайте это извинением за этот неудачный разговор. — Извинения приняты. Хорошего вам дня, товарищ. Борис проходит двадцать семь домов после того, как покидает этот мерзкий кабинет, прежде чем его кровь наконец перестает кипеть, а голова начинает думать яснее. Так вот, как это будет.

***

То, на что намекал Чарков… это немыслимо, так ведь? Они были друзьями, хорошими друзьями. Ничего неуместного. Они часто ночевали вместе, это правда. Но потому, что Валерий каждую ночь работал до полного изнеможения, и если он засыпал на кровати Бориса, у того просто не хватало духу разбудить его. А спать в кресле было невозможно, кости просто отвалились бы, так они и оказались в одной постели. И это делало утро довольно интересным. Иногда Борис просыпался, приобнимая Валерия за плечо — он делал так же, когда был женат, десятилетия назад. Однажды утром Валерий проснулся первым: лежал и молча смотрел на Бориса, часто моргая, потому что был без очков. А потом сонно улыбнулся. От этого теплого воспоминания сердце Бориса болит, болит так, будто вот-вот истечет кровью и остановится. А Чарков решил, что все дело в сексе? Борис знает, что некоторые люди занимаются этим — заключенные, моряки, солдаты в изоляции. Такой секс всегда груб, унизителен, предназначен для удовлетворения животных желаний. То, что было между ним и Валерием… нет, совсем не так. Никогда. Отношения были почтительными. Даже ласковыми, в какой-то степени. О сексе никогда и речи не было. Изменилось бы что-то, будь оно иначе? Если бы Борис тем утром потянулся к Валерию, если бы прижался губами к этой улыбке? — Да, — шепчет тихий голос у него в голове. — Конечно, изменилось бы.