Сладкая горечь (Bittersweet)

Реабилитация Валерия оказывается куда более утомительной битвой, чем ожидалось. Горбачев будет делать только то, что советуют министры, а Валерий ему никогда не нравился, так что это тупик. Многие члены Кабинета обязаны Борису, но мало кто из них обладает достаточной властью, чтобы выдержать битву с Чарковым. Борис берет блокнот у Пети, своего младшего внука, и начинает записывать имена тех, кто может пригодиться. (Валерий всегда носил в кармане маленький блокнот, куда записывал свои наблюдения. Или то, что Борис считал наблюдениями: позже он выяснил, что это стихи. Совершенно случайно, потому что Валерий оставил блокнот открытым, когда отлучился в туалет. Это были стихи о любви. Кто мог думать о любви в месте, где все пропитано смертью? Борис решил, что стихи посвящены Ульяне, и поспешно отвел глаза. Интересно, что случилось с той книжицей? Остается надеяться, что Валерий ее сжег, дабы люди Чаркова не наложили на нее свои грязные руки). Борис одного за другим навещает своих коллег, терпеливо приглашает каждого на обед (хотя терпения у него уже ни на грош, учитывая слабеющие легкие). Когда Борис в непринужденной беседе заводит разговор о своем старом друге, все повторяют официальную партийную версию, что, дескать, жаль, что болезнь профессора Легасова повлияла на его суждения. Будто Валерий — сумасшедший, ежедневно бредящий всякой чепухой! Борису требуется напряженно думать о своей многолетней политической карьере, чтобы не перевернуть стол каждый раз, когда он слышит эту галиматью. Влияние Чаркова намного обширнее, чем он считал сначала: сражение заведомо проиграно. Каждый месяц Бориса просят составить список людей, которые должны быть награждены благодарностями за службу в Чернобыле. Тараканов пишет список, и Борис его изучает. Каждый месяц он аккуратным почерком добавляет в конец списка Валерия Легасова, и каждый месяц Горбачев это имя вычеркивает. Никто и не возражает. Даже Борис, когда список снова возвращается к нему. Но через пять месяцев сам Тараканов вписывает последней строчкой имя Легасова. Борис даже не успевает подумать, значит ли это что-нибудь, потому что Чарков поднимает этот вопрос на очередном заседании. — Товарищ Генеральный секретарь, я заметил, что в этом месяце среди кандидатов снова профессор Легасов. — Да, — с толикой презрения говорит Горбачев. — Не понимаю, зачем. Позиция этого Кабинета в отношении Легасова была предельно ясна. Что-то изменилось? Он все еще распространяет дезинформацию о государстве? Борис придает лицу нейтральное выражение лица и старается не дышать слишком громко. — Да, изредка, своим ученикам, — говорит Чарков. — Но он прекратил попытки связаться с другими учеными. Возможно, это долгожданное изменение заслуживает признания со стороны партии. — Легасов сыграл важную роль в ликвидации последствий катастрофы, — спокойным ровным тоном произносит Тараканов, что для Бориса звучит, как музыка для ушей. — Это, по крайней мере, следует признать, даже незначительным жестом. — Товарищ Тараканов прав, небольшой жест был бы уместен, — довольно вежливо говорит Чарков, смотря в упор на Бориса. — Как насчет часов? Часы? Это что, издевательство? Других мужчин награждают медалями, а Валерий получит часы? Чарков все еще наблюдает за ним, поэтому Борису приходится старательно оставаться бесстрастным. — Хорошо. Дайте ему часы, — говорит Горбачев, жестом предлагая сменить тему. Не беда: Борис, похоже, нашел союзника в Кабинете министров. Он так взволнован, что даже не решается встретиться взглядом с Таракановым, пока они еще сидят за столом.

***

(Возможно, что-то неуместное когда-то и было. Хомюк позвонила из Москвы, сообщила плохие новости, касательно ее исследований причин катастрофы, и Валерий потянулся к бутылке, как только повесил трубку. Борису пришлось разбираться с Пикаловым, так что когда он наконец вернулся в гостиницу, Валерий был возмутительно пьян. Напившись, он почему-то стал забавным, ласковым, в отличие от трезвого себя. Борис уложил его в постель, не обращая внимания на его нетрезвые рассуждения об элементах периодической таблицы и нестабильных изотопах, что бы это ни значило. — Знаешь, у меня дырка в сердце в форме бора, — нараспев произнес Валерий. — В форме бора. Вроде тебя. — Хватит на сегодня, Валера, спи. — Бор, номер пять. Бо-рис. Номер один. Для меня. Борис тогда наклонился, чтобы накрыть его простыней, но Валерий вдруг поцеловал его в уголок рта, но до того пьяно и неловко, что Борис здраво решил не обращать на это внимания. Теперь он не может перестать думать об этом).

***

Он раздумывает, как безопаснее всего организовать встречу с Николаем Таракановым, но ответ появляется безо всяких усилий со стороны Бориса. Утром в воскресенье Петя заглядывает в комнату и говорит, что снаружи стоит машина. Сначала Борис думает, что это Чарков, но, украдкой выглянув в окно, видит Тараканова, сидящего за рулем стареньких зеленых «Жигулей». Стекло с водительской стороны опущено. Борис садится, не говоря ни слова. Едут они долго, по заброшенным дорогам к северу от Москвы, в никуда. Тараканов то и дело смотрит в зеркало заднего вида, но за ними никто не следит. Он включил радио, загородившись классической музыкой, будто не желает вступать в диалог с Борисом. Они добираются до деревни, о существовании которой Борис и не представлял, на часах к тому времени уже десять утра. Они так и не произнесли ни слова. Тараканов глушит машину возле того, что лет -дцать назад было церковью, но сейчас выведено из эксплуатации. Витражи снаружи кажутся целыми, но когда они выходят, Борис видит, что церковь давно заброшена. Над алтарем зияет дыра в крыше, внутри лежит снег. Свечи не горят, иконы на стенах облупились и осыпаются. Это напоминает Борису Чернобыль. И он не должен чувствовать себя так комфортно среди руин. — Спасибо, что пришел, — говорит Тараканов, присаживаясь на одну из скамеек. — Ты здесь вырос? — спрашивает Борис, опускаясь рядом и оглядывая пустое здание. Здесь холодно. Надо было взять перчатки потеплее. Он сдержанно откашливается. — Да, — отвечает Тараканов. — Мы играли в этой церкви, она много лет заброшена. Мне дали дачу здесь именно поэтому. Но если они и догадаются, куда я сегодня поехал, у нас все равно есть несколько минут на разговор. Они. Борис понимающе хмыкает. Видимо, из-за них они и избегают поездки на дачу. Тараканов к нему, и в его глазах появляется тревожный намек на жалость. — Борис, — говорит он, осторожно касаясь плеча Щербины. — Я видел его. Сердце Бориса останавливается на мучительную секунду, а затем снова начинает биться в диком ритме. — Что? — одними губами произносит он, не говоря ни слова. — Я столкнулся с Легасовым в больнице на прошлой неделе. — Как он?.. — спрашивает Борис, все еще не в силах говорить нормально. — Ну, как… не очень хорошо. Хуже меня. Но принимает это спокойно, ты же знаешь, из всех нас он был самым храбрым. Пытался от меня сбежать, но я не отставал. Мы немного поговорили. А утром меня уже провожали до работы. Слишком много информации. Слишком. Борис знает, что Валерий есть, что он все еще в Москве, спрятан, ему запрещено лишнее общение, но он даже не думал рискнуть и нарваться на случайную встречу. Конечно, угрозы и внезапное наблюдение за Таракановым только подчеркивает, как далеко может забраться Чарков своими нахальными властными щупальцами. И все же первое чувство, охватывающее Бориса после первого шока — зависть. Такая сильная, что он боится ощутить ее физически. Почему именно Тараканов наткнулся на Валерия? Почему не он? Этот момент должен был принадлежать ему, Валерий принадлежит… ему. Жестокость этой мысли бьет наотмашь. — Что он сказал? — ровным голосом спрашивает Борис. — Он спрашивал о тебе. Это было первое, что он сказал. О себе как-то не хотел рассказывать. Он передал тебе «привет и наилучшие пожелания, с любовью». С любовью. Что за любовь зависит, исключительно от контекста, но Борис вздрагивает, как только слышит эту фразу, сразу понимая. Любовь. Люблю. Валерий любил его. Он любит Валерия. Подозрения Чаркова не были беспочвенны. И он понял это в заброшенной церкви к северу от Москвы, сидя рядом с Таракановым, когда уже слишком поздно… Он должен был понять это припятским утром, когда Валерий сонно улыбался ему. Должен был дотянуться до него, прижать к себе и не отпускать. Никогда. Или в Вене, в отеле после конференции, он должен был схватить Валерия и предложить бежать и не оглядываться на эту неблагодарную нацию. Но ведь это чудовищно, неправильно, не так ли? Даже преступно. Мужчины не должны так любить. Любовь — она к женщинам, к милым хрупким девушкам весной. А не к мужчинам. Борис смотрит на Тараканова, боясь, что это откровение слишком красноречиво написано на его лице, но коллега, кажется, не замечает его прозрения. — То, что с ним сделали, это позор. Мне так стыдно было видеть его таким больным, одиноким. Он заслуживал лучшего. — Поэтому ты и внес его имя в новый список? — спрашивает Борис, заставляя себя продолжать этот разговор, несмотря на кричащий в голове голос, безжалостно повторяющий, что он полюбил мужчину. — Да. И чтобы Чарков знал, что я его не боюсь. — Взгляд Тараканова застывает. — Я пережил ад и потерял тысячи людей не для того, чтобы партийная крыса держала меня на поводке. Я слышал, что ты с коллегами встречался? Пытаешься бороться за Легасова? — Может, и так, — признает Борис, теперь побаиваясь последствий своих встреч. Но он не знал. Не знал, что именно чувствует к Валерию. Не знал, что все эти разговоры делают его похожим на влюбленного дурака. — Ты подходишь к проблеме не с той стороны. Нельзя бороться с Чарковым, заручившись поддержкой других. Он держит их всех за яйца, потому что знает о них слишком много. Нет, Борис. — Тараканов хватает его за правую руку, сжимая слишком сильно, будто нервничает. — Если ты собираешься это сделать, тебе придется посмотреть в корень проблемы. На самого Чаркова. — Как? Он и меня за яйца держит. Я ничего не могу сделать против него. — Он не непогрешим, — настаивает Тараканов. — Что, у тебя и компромат на него есть? — Много. Его ненавидели военные, когда он занял пост в начале восьмидесятых. Военные не забывают. Тараканов лезет в карман и достает маленький листок бумаги. Там написан адрес в Сочи. — Николай… — возражает Борис, пытаясь отдать листок. — Его зовут Владимир Котов. Отставной полковник. У него есть все, что тебе нужно, и даже больше. — Грубые пальцы Тараканова сжимают руку Бориса, не давая ему сунуть листок обратно. — Не медли. Он старый и больной, без ноги. — Это слишком опасно. Я не могу пойти против главы КГБ. — КГБ — не единственная сила в этой стране. Видимо, он говорит о ГРУ, военной разведке, которая никогда не дружила с КГБ. Тараканов?.. У Бориса кружится голова. Это и так безумие, безрассудное безумие, а теперь ему придется хранить еще более тяжелую тайну — презренную любовь, которой быть не должно. — Я не могу, — шепчет он. — Ты должен. Борис, борись за него. Борись за Алексеича. Ты единственный, кто может что-то сделать.

***

Как это вообще возможно, провести с человеком почти год — каждый день, каждый час бодрствуя (плюс несколько часов сна) — и не понимать, что ты его любишь? Абсурд. Невозможно. Борис снова и снова прокручивает воспоминания в голове, и ему кажется, что он будто приподнимает завесу, о существовании который не подозревал. И это позволяет ему ясно увидеть, что он был слишком слеп, чтобы заметить. (Однажды Борис проснулся в комнате, где они работали. Он не собирался спать, но усталость от невидимого яда быстро выматывала. На плечах у него лежал пиджак Валерия — видимо, чтобы он не замерз. Это было… мило. Настолько мило, что Борису захотелось снова уснуть, будто они лежали в одной постели. Но дел было еще слишком много. Он аккуратно повесил пиджак Валерия на кресло и вернулся к работе). Валерий знал? Он должен был знать. Неужели он думал, что Борис не ответит на его чувства, что его привязанность будет отвергнута. Борис был слишком далек. Он должен был понять раньше. Сколько же времени потрачено впустую… (В сентябре Валерию исполнилось пятьдесят. Он позабыл об этом, и Борис удивил его пирогом и бутылкой водки — пирогом, который он заказал из Минска по большому секрету. С вареньем, конечно, в то лето фрукты не годились. Глаза Валерия сразу же загорелись. Праздновать было особо нечего, но Валерий поддался, и они устроились в одном из пустых гостиничных номеров, который, как они считали, не прослушивался. Сидели на полу, спинами к кровати. Борис не помнит темы разговора, но помнит, как Валерий смотрел на него в тот вечер. Мягким взглядом, полным любви, которую не должны чувствовать двое мужчин — но тогда Борис этого не понимал. Он упивался этим взглядом, упивался Валерием. В мире не существовало ничего, кроме его улыбки. — Боря, — сказал тогда Валерий, когда они собирались разойтись по своим комнатам. — Ты хороший друг). Хороший друг. И даже больше. Валерий был его единственным маяком в темных, смертоносных водах. Теперь Борис понимал, почему Валерий писал стихи. У самого Бориса не было слов, чтобы описать, как много Валерий для него значил. (В основном он вспоминает то утро, десятки раз прокручивая в памяти этот момент — сонную улыбку Валерия, его рассеянный взгляд, взъерошенные волосы, тепло покрывала, собственное ровное сердцебиение, шелест бумаг, забытых на кровати). — Ты любил его, — говорит он сам себе. Любил, и это до сих пор невозможно осознать, как и тогда, когда его впервые осенило. Борис семь раз поднимает трубку, готовый позвонить Валерию, черт бы его побрал. Но что сказать? (Я любил тебя. Я не понимал. Прости. Я все еще тебя люблю). Оба их телефона прослушиваются. А это не… сладкие признания девушке, сопровождаемые конфетами и цветами. За такое сажают. Это вне закона. И просто немыслимо. Нет, такое нужно говорить лично. Неизвестно, как и когда, но Борис с ним встретится. На автобусной остановке, в очереди в булочной, посреди людной улицы. Он будет следить за Валерием, пока не определится с его расписанием. Он увидит его. — Дедушка? — зовет его Петя. Внук должен спать, уже поздно, но вот он, стоит в дверях. — Ты что здесь делаешь? Иди спать. — Сегодня один человек дал мне письмо для тебя. Я забыл отдать. — Человек? Кто? Петя пожимает плечами. — У него были очки? — задает Борис идиотский вопрос, сжимаясь от тлеющей внутри надежды. Петя отрицательно качает головой и протягивает ему конверт. Борис замирает. Это правительственный конверт. Без печатей, но он слишком долго варился в системе, чтобы не распознать этот вид бумаги — светло-коричневая, мнущаяся в уголках. Когда Борис последний раз был в правительстве, на столе Чаркова лежала внушительная стопка таких конвертов. Что, черт подери, эта дрянь делает в руках его внука?! — Где он тебе это дал? — У школы… Должно быть, у него такое убийственное выражение лица, что Петя вздрагивает. Борису нужно убедить внука, что тот не сделал ничего плохого, но он едва способен держать себя в руках, не говоря уже о том, чтобы играть роль дедушки. Из вскрытого конверта вылетает листок. Страница из пожелтевшей книги, учебника. Учебника химии. Название гласит: «Атомные свойства бора». Есть и рисунок атома, большая Б и цифра пять. Пятерка зачеркнута и небрежно исправлена на единицу. — Бор, номер пять. Бо-рис. Номер один. Для меня, — сказал тогда Валерий. В сердце Бориса словно наступает зима — холодная, неумолимая. Он таращится на листок несколько часов. Даже не замечает, как Петя ушел спать. Свиньи. Они действительно все записывали. …Этот неуклюжий, пьяный поцелуй? Это было слышно на записи? Чарков знает, что он встречался с Таракановым. И наверняка знает, что они говорили о Валерии. И письмо — напоминание, что нужно держаться подальше, иначе… Он представляет, как ночью позвонит Чаркову и скажет, что задушит его голыми руками, если он еще хоть раз приблизится к внукам — и плевать, зампред он КГБ или нет. Но Борис не может этого сделать. Вместо этого на следующий день он сидит напротив Чаркова на заседании Кабинета министров. Присутствующие перелистывают доклады и тихо переговариваются между собой, ожидая прибытия Горбачева. — Товарищ Чарков, — говорит Борис достаточно громко, чтобы его услышали остальные, но спокойно, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Вчера мой десятилетний внук получил анонимное письмо, адресованное мне. Я подумал, что вам стоит знать. Бровь Чаркова удивленно ползет вверх, но он быстро берет себя в руки. — Какое письмо? — лаконично спрашивает он. — Угроза? — Шутка, скорее всего. Шалость. Думаю, пошутил кто-то из его одноклассников, слишком уж детская выходка. Борис чувствует на себе пристальный взгляд Тараканова, но не отрывает глаз от Чаркова. Остальные министры тоже следят за ними, чувствуя напряжение. — Хорошая гипотеза, товарищ Щербина. Вы известный, уважаемый человек. Иногда детское восхищение выливается в шалости. Вряд ли это вопрос национального масштаба. Поговорите с учителем своего внука. — Конечно, — говорит Борис, одаривая Чаркова фальшивой улыбкой. — Спасибо за понимание. Я позабочусь о том, что проказник был соответствующим образом наказан за свою дерзость. Чарков немного натянуто улыбается в ответ. Входит Горбачев, и заседание начинается. Но Борис время от времени встречается взглядом с Чарковым, как бы говоря: «да, я тоже за тобой наблюдаю».