Сладкая горечь (Bittersweet)

Сочи прекрасен, но Борис перестал обращать внимание на подобные вещи. Черное море, высокие горы на горизонте, закат, отражающийся в поверхности волн… все это не имеет никакого значения. Жаль, что Валерий этого не видит. Борис хотел бы провести здесь свои последние дни, счастливые, беззаботные. С ним. Если бы только он мог видеть сейчас Валерия… он бы схватил его за плечи и начал трясти. — Почему ты покончил с собой? — кричал бы Борис. — Я работал! Я собирался тебя спасти! Он представляет, как Валерий грустно улыбается, а потом говорит: — Ты все еще можешь. Это единственное, что заставляет его вставать с постели и терпеть пустые любезности обслуги. Его московский врач сдержал обещание — у Бориса лучший номер, вкусная еда, все вежливые, как подобает быть с умирающим стариком его положения. Никто не преследует его. Борис проверяет, а потом перепроверяет два дня: никого. Чарков, скорее всего, думает, что он слишком слаб, охвачен горем после смерти Валерия. Безвреден. Поверженный враг. Ошибаться больше нельзя. (Ночи тяжелые: Борис ворочается в постели, не в силах заснуть. Он читает стихи в блокноте Валерия, причудливые, мучительно лирические, невероятные для человека, влюбленного в науку. Под этой нервной внешностью скрывалась чистая сталь, непреклонная, но все же… все же в нем было чудо, понимание красоты. Борис хотел бы знать химию, чтобы описать это более красноречиво. Когда он наконец засыпает, сны неотступно преследуют его. Чаще всего это кошмары, где Валерия забирают, где он падает в реактор, где Валерий один и страдает, а Борис не может до него добраться. Но иногда сны… сладкие. Борис вспоминает то утро в Припяти: когда Валерий улыбается, Борис наклоняется ближе и целует его. Говорит, что любит. Это не кажется неправильным. И Валерий никогда не удивляется его словам).

***

Котов живет в тесной квартирке в центре — на втором этаже, несмотря на ампутированную ногу. Одна из многих бюрократических ироний. Он военный человек, закаленный битвами, покрытый шрамами: из тех людей, которые сочтут увольнение из-за ранения отсроченным смертным приговором. В квартире слишком много пустых бутылок. Борис старается не показывать жалости. Котов этого наверняка не оценит. — Николай сказал, что ты придешь, — говорит Котов, с благодарностью принимая предложенную Борисом сигарету. — Кажется, у нас есть общий друг, — замечает Борис, подвигая к себе стул. — Видишь? — Котов указывает на культю. — Это все он. Афганистан. Восемьдесят четвертый, какая-то проклятая деревня. Нам сказали, что у них слабое оружие, но у них был полный арсенал, любезно предоставленный ЦРУ. Но такое случается. Операции могут провалиться. — Котов делает длинную затяжку, от которой Борис тихо кашляет, прикрываясь рукавом, потому что не хочет мешать. — Но эта маленькая крыска знала. Он сидел в Москве с информацией в зубах и не считал нужным информировать военных. — Откуда ты знаешь? — Штаб-квартира получила его записку, когда уже было слишком поздно. Но было расхождение в дате создания и дате отправки. Он скрывал ее два месяца. Конечно, не хотел связываться с ЦРУ. Но в тот день погибло восемьсот наших, и я потерял ногу. Борис качает головой. Такая информация не должна задерживаться, если идет открытая война. Но это всего лишь слова сурового старого солдата против, возможно, самого опасного человека в Советском союзе. — Записка. Увидеть ее я могу? — Да. У Андрея есть копия. После этого случившегося он сохранял копии всего, что касалось Чаркова. — Где сейчас этот Андрей? — Здесь, в Сочи. Что? Этот город полон искалеченных стариков. Только не делай вид, что не знал. Искалеченные обиженные старики. Видимо, теперь Борис один из них. Неужели Чарков слеп и глух, не понимает, что это место кипит скрытой ненавистью к нему и к институту, который он представляет? Редкое упущение — иметь столько недовольных военных в одном городе. Благодатная почва для ГРУ. Борис протягивает Котову ручку, листок бумаги и молча смотрит, как он пишет адреса. — Не ходи к Андрею. У Ивановича тоже есть бумаги, о том корейском самолете в восемьдесят третьем. И у Игоря. Не думаю, что Илья еще жив, но лучше проверить и его. Список имен растет, постепенно заполняя весь лист. Борис теряет дар речи. Все, что он может сделать в благодарность, это дать Котову пачку сигарет. Завтра он передаст ему еще. — Что он с тобой сделал? — спрашивает Котов, протягивая бумагу. — Он довел человека до смерти, — сухо отвечает Борис. — Лучшего человека из всех, кого я знал. — Тогда заставь его заплатить. Только в этом городе тебя поддержат десятки людей. Пусть Чарков спит на том грязном белье, что сам испачкал.

***

Борис собирает столько старых военных бумаг, что ему приходится купить на почте два больших конверта. Мужчины жаждут поделиться своими историями, жаждут мести. Каждый инцидент, взятый сам по себе, был просто случаем на войне, несчастным случаем. Беспокоиться не о чем. Но взятые вместе все двадцать три случая вырисовывают более темную сторону Чаркова: ненадежного, расчетливого человека, виновного в потере тысяч людей, миллионов рублей и военной техники, каждый раз, когда он скрывал важные сведения из-за личного тщеславия. Его худшие грехи были совершены в Афганистане, а Горбачев отчаянно искал способ положить конец этой войне, обескровливающей казну и лишающей страну военной силы. Он будет чрезвычайно заинтересован в этих документах. На девятый день своего пребывания в Сочи Борис заканчивает собирать досье, запирает его в чемодане и позволяет себе наконец вдохнуть свежий морской воздух. — Вы выглядите намного лучше, чем когда приехали, товарищ заместитель председателя, — говорит одна из медсестер. — Тепло пошло вам на пользу. Она молодая, симпатичная. Борис задается вопросом, не специально ли ее выбрали в штат, чтобы напомнить ему, что он должен любить женщин. Три года назад он бы попался на эту удочку, а сейчас он лишь благодарит девушку, совершенно не интересуясь ею. На двенадцатый день он подслушивает разговор в просторной столовой. Две девушки переговариваются возле огромных окон, пропускающих летнее солнце. По тому, как они одеваются — похоже на Ульяну — Борис догадывается, что они как-то связаны с наукой. — Ты слышала про ученого? Того, из Чернобыля? — Который умер? Да, а что ним? — Говорят, что он покончил с собой. Борис кашляет, судорожно прикрываясь салфеткой, и торопливо отпивает воды. — Покончил с собой! Зачем? — Видимо, из-за расследования аварии. Они не прислушивались к его рекомендациям. — Неужели? Он же партиец! — Это самое странное. Он состоял в партии много лет, как и его отец и остальная часть семьи. — И из-за этого он покончил с собой? Быть не может. Тысячи километров от Москвы, а эта история добралась и сюда. Борис улыбается, прячась за салфеткой.

***

Атмосфера в кабинете сильно меняется, когда Борис возвращается в Москву — в воздухе витает странное напряжение. Для начала ушел Тараканов. Борис боится худшего, но в прощальном письме, что оставил ему Николай, нет ничего тревожного, а остальные министры говорят о нем с почтением. Тараканов с энтузиазмом вызвался содействовать в прекращении волнений в Киргизии, Горбачев открыто похвалил его и посодействовал его отбытию. Борис видит причины его поспешного отъезда насквозь — чтобы между Николаем и скандалом с Легасовым была дистанция. Именно об этом, к удивлению Бориса, и идет речь с самого начала. — Товарищ Чарков, — начинает Горбачев со своей знаменитой раздраженной интонацией, — объясните мне, почему в Москве все говорят о Легасове? Я думал, тема закрыта. Но сейчас в каждом кафе, на каждой остановке люди говорят о бедном ученом из Чернобыля, который покончил с собой из-за правительства. И? Я жду. Поясните. — Кассеты, — с нехарактерным для него волнением начинает Чарков. — Он оставил несколько кассет с… манифестом. Похоже, они распространяются как лесной пожар. — И почему ничего до сих пор не сделано? — Уверяю вас, товарищ Генеральный секретарь, прилагаются все усилия, но это неожиданно… крупномасштабно. Благослови боже Ульяну! Будь она рядом, Борис расцеловал бы ее в обе щеки. Она сделала сотни копий. Когда эта женщина хочет что-то сделать, остановить ее невозможно. «Дайте мне десять Ульян, и я свергну самого Рейгана», — думает Борис. — Это было сегодня в «Нью-Йорк Таймс». «Нью-Йорк Таймс», Чарков! Эта информация не должна была покидать ваш кабинет, не говоря уже о наших границах. — Простите, товарищ Генеральный секретарь. Мы пытались сдержать распространение информации, но… — Постарайтесь, — обрывает его Горбачев. — Уничтожьте записи. Дайте людям другую тему для обсуждения. Мы не можем позволить себе эти слухи, особенно сейчас. Я должен объяснять вам, как вам делать свою работу? — Нет, товарищ Генеральный секретарь. Я приму все необходимые меры. — Хорошо. Надеюсь, эта некомпетентность не войдет у вас в привычку. Чарков выглядит ошеломленным этой публичной критикой. Борис не видел его таким взволнованным, с тех пор, как его назначили на эту должность. Исчезла с лица Чаркова и самодовольная усмешка. Может, со стороны Бориса это немного по-детски, но когда Чарков смотрит на него, он позволяет себе улыбнуться.

***

Борис решает не медлить, потому что необходимые меры, о которых говорил Чарков, не сулят ничего хорошего, ни ему, ни Ульяне, ни Тараканову. Он просит о личной встрече с Горбачевым на следующий день, обычно одобрение занимает трое суток, но Генеральный секретарь почему-то принимает его сразу. — Борис, — начинает Горбачев, пожав ему руку и жестом пригласив сесть, — хорошо, что ты вернулся. Я начинаю думать, что последнее время вокруг меня одни некомпетентные люди. Вы с Таракановым — единственные, кому я могу спокойно доверять работу. — Спасибо. Я рад вернуться. — Отпуск прошел хорошо? — Сочи прекрасен. Отличное место, чтобы жить там после отставки. — Да? Неплохо. В последнее время я думаю отправить нескольких клоунов на досрочную пенсию. Борис удивленно смотрит на него, а Горбачев тут же машет рукой. — Не обращай внимания. Это скандал с Легасовым довел меня до ручки. — Он хмурится. — Эм… но он был твоим другом. Так? Что делать? Признать? Отрицать? У Бориса не хватит духу спорить. Это смешно. Все знали, что они друзья. — В каком-то смысле да. Наши недопонимания сменились тесным товариществом. — Борис глубоко вздыхает, мысленно прося у Валерия прощения. — Но это не значит, что я согласен с его методами. Я много раз советовал ему быть осторожнее, но в итоге он сделал то, что считал правильным, упрямый человек. — То, что он считал правильным… те, кого он обвиняет, сами по себе ядерная бомба. — Да, я понимаю, что подход не совсем идеален. Но после всего, что я видел, я искренне уверен, что у него были веские причины сомневаться в реакторах типа РБМК и предлагать устранить проблему. — Но комиссия решила, что в этом нет необходимости. — Да, комиссия собранная и руководимая Чарковым. Но я там был. Я видел, что радиация делает с людьми. Тысячи людей рисковали жизнями, чтобы сдержать этот ужас. Лучшие люди. Молодые люди. Я не думаю, что замена стержней стоит дороже, чем жизни, которые мы потеряем, если произойдет еще одна авария, или презрение, которое мы снова получим от международного сообщества. Горбачев не согласен, но и не спорит. Слушает. Понимает. В груди Бориса что-то болезненно сжимается от проблеска надежды. — Простите меня за прямоту, Михаил Сергеевич, — продолжает Борис, — но мне кажется, что Чарков вряд ли был объективен в расследовании Чернобыльской катастрофы из-за личных антипатий. Это не первый раз, когда он обрекает тысячи людей на смерть. Горбачев смотрит на него с явным удивлением и наклоняется ближе. — Вы в чем-то обвиняете Чаркова? — Я настоятельно прошу вас изучить эту папку и сделать собственные выводы, товарищ Генеральный секретарь. Горбачев надевает очки и берет папку. Страницы он листает в тишине, но иногда издает удивленные возгласы. Дойдя до последних листов, он с широко раскрытыми глазами начинает перелистывать папку заново, на этот раз более внимательно. Проходит несколько минут. Но по ощущениям — целый день. Если все получится, Борис проживет спокойно остаток жизни. — Вы собрали впечатляющее досье, — подытоживает Горбачев, закрывая папку. — Я только надеюсь, что это принесет пользу вам и нашему народу, в какой-то степени. — Да, это чрезвычайно полезно. Вы, конечно, понимаете, что эта информация вынуждает меня внести существенные изменения в состав Кабинета министров. — Понимаю, — ровным голосом отвечает Борис. — Но перемены к лучшему, я уверен. — Мне нужно подумать. Пожалуйста, будьте на связи, могут возникнуть вопросы. — Я верен стране много лет, — говорит Борис, поднимаясь со стула, — и вам — в первую очередь. И это неизменно. — Борис, — окликает его Горбачев. — Мы были в этой игре долго, вы — даже больше. Вы упоминали личные антипатии. Должен ли я понять это как причину сбора этого досье против Чаркова? Борис резко поворачивается и быстро подходит к столу. — Я стар, Михаил Сергеевич. И жить мне недолго осталось. Уверяю, до катастрофы у меня не было никаких личных претензий. Но я не могу сидеть сложа руки, когда один человек подвергает опасности мою семью и все наши семьи из-за своих решений. Помните Андропова? Сначала глава КГБ, а потом лидер нашей нации. У меня мороз по коже от мысли, что в таком положении может сделать Чарков. Горбачев заметно бледнеет. Борис не думает, что стремления Чаркова и правда распространяются на кресло генсека, но история о человеке из КГБ, который пришел к власти, кажется, дала Горбачеву почву для размышлений. Хорошо, пусть думает. Не желая мешать его мыслям, Борис молча уходит в свой кабинет. — Теперь подождем, — говорит он сам себе, скрипя зубами.

***

— Нельзя торопиться, — на следующее утро повторяет себе Борис. Было бы нелепо все испортить собственной самоуверенностью, прежде чем все винтики встанут на свои места. И все же Борис не может удержаться, чтобы по дороге на работу не заглянуть в киоск «Союзпечати» и не пролистать каталог почтовых марок. Борис оглядывается по сторонам, но за ним, кажется, никто не следит. Здесь, в Москве, нельзя быть в этом уверенным. Никого, кроме продавца, не интересуют марки в столь ранний час. Борис последние дни почти не спит. — Что-то конкретное ищете? — спрашивает продавец. — Афганистан, — отвечает Борис. Его руки слегка дрожат, когда ему выдают соответствующий каталог. Марки безобидные, красочные. Какую выбрать? Продавец говорит, что если он подождет пару месяцев, то выпустят памятную марку, посвященную афганской миссии «Мир». Но у Бориса нет нескольких месяцев. У нет вообще нет времени. Он не должен был этого делать. Тем не менее он выбирает одну марку, достаточно экзотическую, на его взгляд. Продавец хвалит его выбор и, чтобы заставить его умолкнуть, Борис просит конверт, а потом и открытку. На ней написано «Привет из Афганистана» по-русски, а ниже — арабская вязь, наверное, то же самое. Прекрасно. Запечатав конверт, Борис прячет его во внутренний карман и продолжает спорить с самим собой, стоит ли идти до Кремля. Еще рано. Может, сработает. До прихода утренней смены в отделе внутренней почты обычно пусто, немногочисленные сотрудники заняты сортировкой документов, которые должны быть розданы в кабинеты. Секретарь Бориса, Наталья, обычно занимается его почтой, но пару раз Борис забирал ее сам. Он колеблется, прежде чем войти. Из-за двери виден его почтовый ящик с парой-тройкой писем, а над ним, двумя рядами выше и на ряд в сторону — ящик Чаркова, доверху набитый письмами. Борис слышит в отдалении разговоры сотрудников — они в задней комнате, дверь открыта. Его рука дергается от желания сделать им выговор за невнимательность, но он решает не останавливаться. Кашлять тоже нельзя. В три шага он добирается до своего ящика и выхватывает письма. Ни при каких обстоятельствах он не должен кашлять! Еще есть время выбросить из головы эту безумную идею. Но Борис достает конверт и кладет его в ящик Чаркова, после чего торопливо уходит — никем не замеченный. Его секретарь тихонько стучит в приоткрытую дверь около одиннадцати. Обычно он оставляет эту дверь незапертой, чтобы было удобнее разговаривать, пока они оба сидят в кабинете. — Борис Евдокимович, — робко зовет Наталья. Они много лет работают вместе, так что Борис сразу понимает, что ее что-то беспокоит. — Вы сегодня утром забирали почту? — Почему ты спрашиваешь? — в ответ спрашивает Борис, стараясь сохранять спокойствие, прекрасно понимая, что Наталья тоже хорошо его изучила. Естественно, нужно начать кашлять! Он, как блестящий шпион, именно это и делает. — У меня только что был не очень хороший разговор с Татьяной Федоровой. Секретарем товарища Чаркова. Она хотела знать, забирала ли я сегодня вашу внутреннюю почту. — И что ты ей сказала? — Конечно, я ее забрала. Ее не касается то, как мы обрабатываем почту. Но я слышала от Екатерины, что Татьяна всех об этом спрашивает. Видимо, с почтой товарища Чаркова возникли какие-то проблемы. — Наталья, — Борис понижает голос и оглядывается, чтобы убедиться, что главная дверь в кабинет закрыта. — Ты же знаешь, что я сам ее забрал. — Конечно. Но я не собиралась доставлять ей такого удовольствия. Я и стакана воды ей не подам! Вы ведь знаете, что она ведет себя со мной так, будто я девочка на побегушках. Никакого уважения. — Она похожа на своего начальника, — говорит Борис, переводя дыхание. — Не могу сказать, что в Кабинете Министров его жалуют последнее время. Но спасибо, что соврала. — Я бы и Чаркову солгала ради вас, — фыркает Наталья и исчезает в приемной, где стоит ее стол. Чарков так разозлился, что отправил своего секретаря выяснять детали на виду у всех. Это должно беспокоить, но Борис чувствует только смутный трепет. Это все еще опрометчивая идея, он не может перестать себя ругать. Теперь Чарков будет настороже, возможно, взбесится настолько, что начнет действовать. Жаль, что Борис не видел лица Чаркова, когда тот вскрыл пустой конверт и увидел пустую открытку. Он сразу понял, что это означает? Думает ли он сейчас об этом? Просматривает старые документы, убеждая себя, что никаких копий его многочисленных злодеяний не существует? Борис улыбается этой мысли. Позже в тот же день Наталья заглядывает к нему и, увидев, что Борис не занят, говорит: — Чарков пытался уволить Татьяну. Екатерина говорит, что они ужасно ругались. Никто не знает, что происходит — они всегда мрачные, вы знаете, но за последние дни они по мрачности сами себя превзошли. — Очень странно, — говорит Борис, демонстративно приподняв брови. На столе Натальи звонит телефон. После короткого разговора она возвращается — хмурая. — Товарищ Генеральный секретарь просит вас немедленно явиться к нему в кабинет. Наконец-то Горбачев принял решение. — Грядут перемены, — многозначительно произносит Борис, поднимаясь со своего кресла.

***

В жизни Бориса было немало триумфальных моментов. Первое, что приходит на ум — соревнования по бегу в начальной школе, когда он обогнал мальчика, который обычно был самым быстрым. Борис не думал, что выиграет, больше никогда такого не случалось, но тот момент, когда он пересек линию, остался с ним на всю оставшуюся жизнь. Позже, на войне, снова случалось подобное, когда он спасал товарищей или убивал врагов. Последний раз — когда наконец очистили Машу и подняли красный, развевающийся на ветру флаг. Но ни один из этих моментов не сравнится с выражением лица Чаркова, когда Борис лично вручает ему письмо от Горбачева. — Что это? — недоверчиво спрашивает Чарков, будто это какая-то шутка. — Генеральный секретарь желает, чтобы вы немедленно покинули свой пост. Как видите, — добавляет Борис, слишком широко улыбаясь, — я огорчен тем, что принес вам плохие новости. Чарков выхватывает у него бумагу и быстро читает письмо. За толстыми стеклами очков видно, как у него от ужаса выпучиваются глаза. — Это невозможно, — выплевывает Чарков, голос у него спокойный, но глаза нервно блестят. — Должно быть, это ошибка. Я немедленно с ним переговорю. — Боюсь, для вас он недоступен. — Недоступен для меня? Ерунда. — Чарков идет к двери. — Недоступен для вас! — повторяет Борис, заметно повышая голос и загораживая ему дорогу. — Все кончено, Чарков. — Кончено? — с издевкой произносит Чарков. — Думаешь, меня можно уволить? Учитывая мою власть? Конечно. Только не говори, что твоя болезнь повлияла на твою голову. — Не беспокойтесь о моей болезни. Я знаю, что последнее время это вас слишком волнует. Но не обращайте внимания на мои суждения. Вы ведь не из тех, кто ставит под сомнение решение Генерального секретаря? Я только что отдал вам приказ. Вы будете его игнорировать? Чарков снова хватает бумагу, сверля Бориса взглядом, а потом снова перечитывает текст. — Сейчас трудные времена, — говорит Борис, успокаивая Чаркова, словно ребенка. — Эпоха перемен. Вы знаете, товарищ Горбачев — приверженец прозрачности в рамках своего кабинета. По какой-то причине ваше присутствие среди нас теперь нежелательно. Вы знаете, как это работает. Сегодня у вас в руках вся власть, вы непобедимы, а завтра у вас нет ничего. Чарков смотрит на него с недоверием, все еще пытаясь осмыслить происходящее. Борис старается держать лицо, но улыбку убрать не может. — А теперь, — добавляет он, — я предлагаю вам оставить кабинет и покинуть это здание как можно скорее. Ваша замена будет приведена к присяге в четыре часа. За дверью — два солдата, которые помогут вам собраться. — Это твоя работа, так ведь? — шипит Чарков, убийственным взглядом сверля Бориса. — Посмотри на себя. Едва сдерживаешься. Думаешь, что победил? — Простите, но… из этого письма совершенно четко ясно, кто проиграл. И это не я. — Я все еще могу тебя уничтожить. Пленки, фотографии — они никуда не делись. Не думай, что я это просто так оставлю. — Учитывая, что вы только что потеряли доступ к документации, принадлежащей советской нации, я думаю, у вас будут сложности, чтобы получить документы, по вашему мнению, порочащие меня. — У меня свои способы, — ядовито говорит Чарков. — Способы? — Борис подходит ближе к нему. — Даже если и так, кому поверят? Тебе, опальному чиновнику, отправленному в отставку? И же мне, уважаемому члену Кабинета министров? Чарков сжимает кулаки.  — Послушай меня, Витя… — Не по имени! — орет Чарков, с него окончательно слетает маска хладнокровия. Но Борис только смеется. — Я буду называть тебя так, как хочу, учитывая то, что ты теперь пустое место. — Он стоит почти вплотную к Чаркову и позволяет себе понизить голос до рычания. — Слушай меня. На твоем месте я бы скрылся без звука и не высовывался. Считай, что тебе повезло. Ответственности ты не понесешь, в общепринятом смысле. Горбачев сегодня необычайно щедр. — Ответственность! Я не сделал ничего, за что заслуживал бы суда! Я преданно служил этой стране десятки лет! Утверждать обратное — клевета! — Что ты знаешь о преданности? Разве что самому себе. Я тоже служил этой стране и умираю из-за этого, как и тысячи достойных людей. — О. Вот и причина, наконец-то. Самоубийство твоего профессоришки. — Я думаю, ты прекрасно знаешь, в чем причина. Подумай о сотнях жизней, что ты отнял, помимо одной этой. Они не забыты. Удивительно, на что способны люди, жаждущие отомстить за павшего товарища. Валерий. Одна лишь мысль о нем придает Борису сил. Он даже ни разу не кашлянул. Он делает еще один шаг, достаточный, чтобы Чарков почувствовал себя неловко, но тот даже не вздрагивает. — Должно быть, тебе нравилось мучить слабых, неспособных тебе сопротивляться. Необычайное удовольствие, да? Но видишь ли, однажды ты можешь замучить человека, чьи друзья способны дать тебе отпор. — Борис выразительно поднимает бровь. — Идите домой, товарищ Чарков. Покиньте это здание и никогда не возвращайтесь. Занимайтесь тем, чем занимаются безработные, и вспоминайте все, что потеряли. Вы будете сидеть на одном месте каждый день, созерцать свое бессмысленное существование, пока наконец не умрете от скуки. Жаль, что я этого не увижу. — Это Пиррова победа! — рычит Чарков. — Но все равно победа. И чтобы ответить на незаданный вопрос: да. Это был я. Это все я. Что вы говорили, когда мы были моложе? Зачем беспокоиться о том, чего не случится? Возможно, на этот раз вам стоило беспокоиться. Насчет умирающего старика, которому нечего было терять. Чарков бледнеет. Борис оставляет его в покое и открывает дверь, за которой стоят два солдата, вытянувшиеся в струнку. — Пожалуйста, проводите товарища из здания. — В этом нет необходимости! — протестует Чарков. — Проводите! Уберите его с глаз моих! После того, как все трое покидают кабинет, Борис опускается на кресло. Руки у него дрожат. Он сидит на одном месте несколько долгих минут, в голове совершенно пусто. Говорят, что месть сладка. Но в данном случае она с привкусом горечи. (В эту ночь во сне Валерий говорит ему: «Я тоже тебя люблю»).