Сладкая горечь (Bittersweet)

Борис должен поехать в Сочи, но так, чтобы встретиться с этим Котовым и не вызвать подозрений. Он записывается к своему врачу, чтобы выбить недельную путевку в санаторий далеко от Москвы, чтобы хотя бы как-то попытаться избавиться от кашля. Стремление врача удовлетворить все его просьбы красноречиво дает понять, что он — одна из пешек Чаркова. — Сочи? Конечно! Лучший номер! Лучшие процедуры! Нет, конечно, Борис не будет придерживаться строгого графика, никто не будет беспокоить его в течение дня, партия стремится к тому, чтобы он хорошо отдохнул, чтобы ему было комфортно. Единственным спорным моментом является дата. Врач настаивает, чтобы Борис уехал на неделю, начиная с двадцать пятого апреля, он так упорствует, что Борис нутром чует подвох и вынужден отказаться. Его внук будет принимать участие в шествии на первомайском параде, объясняет он, конечно же ему нужно остаться на это время в Москве. Врач соглашается, едва заметно хмурясь, и записывает Бориса на второе мая. Двадцать пятое апреля. Очевидно, они хотят, чтобы двадцать шестого его здесь не было. Что, по их мнению, сделает Борис, манифест ко второй годовщине катастрофе издаст? Выйдет на Красную площадь, чтобы произнести пламенную речь о Легасове? (Это еще и вторая годовщина их встречи. Валерий при первом же знакомстве вывел Бориса из себя — очки с толстыми стеклами, нервно подрагивающие пальцы. Ох уж эти ученые, с их идеализмом и головой в облаках, неспособные работать в реальном мире! Как же Борис ошибался. Валерий работал больше, чем кто-либо из окружения Бориса, до изнеможения, а то, что он считал идеализмом, было просто добрым сердцем. Когда Борис был слишком потрясен, чтобы действовать, столкнувшись с внезапным осознанием своей скорой смерти, Валерий записал все, что требовалось, все, что нужно сделать, так что Борису оставалось лишь отдавать приказы. Черт, он должен произнести речь на площади. Должен выступать на всех площадях Советского союза, пока Валерия не признают героем). Двадцать шестое число Борис проводит на работе, как и любой другой день — подписывает приказы, читает отчеты и… не думает о Валерии. Он покидает кабинет в шесть: погода в это время года хорошая, на улице солнце. Он вернется как раз к ужину. Сегодня Борис особенно рад тому, что переехал с сыном и внуками в дом, вместо того, чтобы жить одному в квартире, положенной ему по должности. Это было первое, что он сделал после возвращения из Припяти — воссоединился с сыном, пока не стало слишком поздно. Он уже почти поднимается до квартиры, как с верхнего этажа его вдруг окликает Тараканов. Что-то в его лице заставляет Бориса остановиться. Николай спускается и подходит к нему до странного близко. — Ты слышал? — шепотом спрашивает он, а когда Борис качает головой, добавляет: — Легасов. Утром его нашли мертвым. Такое чувство, что прогремел гром. Борис ослеп, оглох и потерял способность ходить. Валерий. Мертвым. Эти два слова не должны стоять в одном предложении. — Его… убили? — Борис должен спросить, ведь он слишком хорошо знает, как это работает. — Самоубийство. Настоящее самоубийство. Борис? Боря, тебе нехорошо? — Я в порядке, — говорит он, спускаясь по ступенькам. Тараканов догоняет его, хватает за руку, почти прижимает рот к его уху. Борис пытается вырваться до тех пор, пока до него не доходит смысл слов: — Я просто так это не оставлю. Я свяжусь с прессой. С другими учеными. Борис. Он не будет забыт. «Слишком поздно, — думает Борис, убирая руку. — Они все бросили его. Слишком поздно».

***

Весь следующий день Борис не встает с постели. За сорок три года службы он не пропустил ни одного рабочего дня. Но Валерий мертв, а Борис все еще жив. О работе думать невозможно.

***

Когда приходит вызванный на дом врач, Борис достаточно убедительно чихает (кашель, естественно, настоящий, а вот озноб — прямо сюрприз). — Это простуда, товарищ заместитель председателя. Через два дня вы встанете на ноги. В каком-то смысле это хорошо: пусть официально станет известно, что Борис слишком болен, чтобы распространять правду о смерти Валерия, если Тараканов не шутил. Он закрывает глаза, желая, чтобы врач поскорее ушел, и он смог вернуться к безмолвному блужданию в мире воспоминаний, которые теперь потеряны навсегда. — Вы бы послушали меня, товарищ заместитель председателя, — говорит врач, убирая стетоскоп. — Вы должны были уехать в Сочи двадцать пятого, как я советовал. Борис ничего не отвечает. — Отпуск пойдет вам на пользу. Я лично позабочусь, чтобы у вас были самые лучшие условия и уход. — Можете написать две недели? — хрипло спрашивает Борис. — Мне нужно еще немного отдохнуть. — Конечно, товарищ заместитель председателя. Я сегодня отдам документы.

***

Тараканов не шутил. В прессе пишут о смерти Валерия (но не упоминают, что это было самоубийство), что само по себе шокирует. Как это ускользнуло от внимания Чаркова? Легасова описывают как человека, внесшего значительный вклад в ликвидацию последствий аварии. Прошли скромные похороны, на которых присутствовало научное сообщество. Борис улыбнулся бы, если бы у него хватило сил.

***

Конечно, он сталкивается с Чарковым в первый день. Конечно. — Мне было досадно услышать, что вы больны, дорогой Борис, — подобострастно говорит Чарков, когда они вместе входят в кабинет. — Простая простуда. Спасибо за заботу. — Слышал, вы взяли солидный отпуск? — Да, мой врач считает, что сочинская погода будет бальзамом для моих бедных легких. — Да, в это время года там чудесно. Вас будет очень не хватать. Последние месяцы мы не сходились во взглядах, но я искренне желаю вам всего наилучшего. — Конечно. Ведь теперь нет никаких причин для разногласий, ведь так? — Нет, — с легким оттенком самодовольства отвечает Чарков. Борис улыбается ему и думает: «Я уничтожу тебя, мелкий ты бес. Я покончу с тобой и отправлю на такое дно, откуда ты вообще никогда не выберешься».

***

Первомайский парад бесконечен, шумен и неприлично весел. Борис бы предпочел в эти дни быть где-то далеко. Градус его патриотизма непривычно низок, но он покорно стоит рядом со своей семьей, дожидаясь, пока Петя не пройдет мимо и не помашет. После этого Борис пробирается через толпу, ища более спокойное место — где он не задохнется, как последняя сардина в банке. И тут перед ним из ниоткуда возникает Ульяна Хомюк. Сначала он ее не узнает: раньше у нее были длинные черные волосы. Теперь из-под платка на ее голове выбиваются седые пряди. Не особенно заметно, Ульяна будто сливается с толпой на параде. Но взгляд выдает ее — такой же жесткий и решительный, как раньше. (Знает ли она? Подозревали ли что-нибудь? Тогда Борис считал, что Валерий в нее влюблен. Эта мысль раздражала: они заняты, на это нет времени, говорил он себе всякий раз, когда видел, как Ульяна и Валерий бесконечно долго работают вместе, и втайне Борис желал разлучить их. Он просто ревновал, как влюбленный школьник). — Что ты здесь делаешь? — сипло спрашивает Борис, вспоминая их последний разговор. Он нагрубил ей, так? Нужно извиниться. — Похороны, — говорит Хомюк, изо всех сил стараясь стоять на месте в движущейся массе людей. Борис берет ее за руку, чтобы не потерять, и позволяет толпе нести их куда-то вперед. Так они могут говорить, прячась на виду, глядя прямо перед собой, а не друг на друга. — Он оставил мне несколько кассет. Музыку. Знаешь, он был меломаном, среди музыкантов его уважали. Я делюсь этой музыкой с коллегами, им очень нравится. — Классическая музыка? — спрашивает Борис, чтобы поддержать разговор. — Я бы сказала революционная. — Он отправил их тебе по почте? — Нет, мы… — она глубоко вздыхает. — В прошлом году мы вели долгую переписку через общего друга. Он направил меня туда, где хранилась музыкальная коллекция. — Как заботливо с его стороны поддерживать с вами связь, — с горечью замечает Борис: это глупая ревность в нем во всю силу поднимает свою уродливую голову. Они переписывались! Почему с ней? Почему не с Борисом? Могли бы они облапошить систему? Может, Борису нужно было сделать больше? — Он оставил это тебе, — говорит Ульяна, и сначала Борису кажется, что она пытается крепче сжать его руку, но на самом деле она кладет в нее что-то маленькое, квадратное и гладкое на ощупь. Блокнот. Блокнот Валерия. Тот, что со стихами. Борису трудно дышать. Он быстро убирает блокнот в карман, а слезы упрямо застилают ему глаза. — Тебя так любили, — говорит Ульяна. — Так сильно. Она опускает его руку и останавливается — толпа тут же поглощает ее. Борис смотрит вслед Ульяне, их взгляды встречаются, пока толпа не скрывает ее окончательно. Тараканов сделал свое дело. Ульяна делает свое. А Борис сделает свое: он отомстит за Валерия, даже если это будет последнее, что он сделает. («Ради бога, Борис! Ты был важнее всех»)