заводной апельсин 2.0

Всё, что Гарри мог делать, это поднимать крик, чтобы выключили, выключили, отчасти перекрывая этим шум шлепков тел, стоны, смех и музыку, которая это сопровождала. Можете себе представить облегчение парня, когда, просмотрев последний отрывок, он услышал голос доктора Томлинсона. — Ну, пожалуй, для первого дня довольно Включили свет, а голову Гарри все ещё распирало буханье словно бы какой-то огромной машины, производящей боль, во рту была сухость, и такое чувство, будто он сейчас воспроизведёт обратно всю еду, которая съедена им с тех пор, как он был младенцем. — Ладно, — сказал доктор Томлинсон, — пусть отправляется обратно в постель. — Затем он потрепал Гарри по плечу: — Неплохо, неплохо. Очень многообещающее начало. Стайлса отвязали от кресла, освободили кожу над глазами, чтобы он мог открывать и закрывать их, и он их закрыл — чёрт возьми, какая боль и буханье было у него в голове! — а потом его перевалили в кресло-каталку и повезли в палату. Гарри положили в постель, он чувствовал себя больным и разбитым, но спать не мог, однако вскоре почувствовал, что скоро вроде как почувствует, что скоро почувствует себя чуть лучше. Потом ему принесли чашку свежего горячего чая с молоком и с сахаром, и, когда он его выпил, пришло ощущение, что этот кошмар отошёл в прошлое и кончился. А затем пришёл доктор Томлинсон. — Ну, по моим расчётам тебе уже должно стать лучше. Правильно? — Сэр… — преодолевая слабость, отозвался он, слегка приподнимаясь на локтях. — Зачем?.. Я не хочу туда больше! — кажется, он готов был расплакаться, вспоминая всё увиденное за последние несколько часов. — Это же ужасно! — Разумеется, ужасно, — улыбнулся доктор Томлинсон. — Гомосексуализм — ужасающая штука. Этому-то ты у нас и учишься. Твоё тело этому учится. — Но я все же не понимаю, — проговорил Гарри, слегка хмурясь. — Не понимаю, почему мне так плохо от этого. Раньше мне никогда от этого плохо не делалось. Раньше было как раз наоборот. Я в смысле, что смотрел на это, и чувствовал себя как раз хорошо. И когда я целовался… Мне было приятно! Не понимаю, что такое… почему… — Жизнь — удивительная штука, — сказал Луи тоном святоши, слегка щурясь. — Процессы жизни, устройство человеческого организма — кому дано полностью постигнуть эти чудеса? С тобой происходит то, что и должно происходить с каждым нормальным, здоровым человеческим существом, наблюдающим действие, неестественное для нашей природы. Тебя делают нормальным, тебя делают здоровым. — Во-первых, мне этого не нужно, — пробормотал Стайлс уверенным тоном. — Во-вторых, я вообще не понимаю. Я чувствую себя совершенно больным от того, что вы со мной делаете. — Разве ты сейчас плохо себя чувствуешь? — спросил он со своей дружелюбной улыбкой, от которой на сердце почему-то разливалось тепло. — Ты пьёшь чай, отдыхаешь, спокойно беседуешь с другом — тебе сейчас может быть только хорошо! Слушая его, Гарри осторожненько попробовал вновь ощутить боль и тошноту в голове и во всем теле, но нет, действительно он чувствовал себя хорошо и даже проголодался. Единственное, что портило его состояние — Луи назвался его другом. Господи, насколько глупо было бы мечтать, чтобы они стали чуть ближе, насколько наивными должны быть все мысли мальчишки о хоть каких-то взаимных чувствах. Этот человек пытается изменить его, этот человек мучал его на протяжении часов… — Не могу взять в толк, — пробубнил он, вглядываясь в лазурные глаза доктора. — Вы, видимо, специально что-то делаете, чтобы мне было так скверно. — И он в раздумье нахмурился. — Тебе только что было плохо, — сказал он, тихо вздыхая, — потому что ты выздоравливаешь. Когда человек здоров, он отзывается на то, что мы тебе показывали, чувством страха и дурноты. Ты выздоравливаешь, вот и все. — Затем он похлопал кудрявого по коленке и вышел. А Стайлс задумался, силясь разгадать эту головоломку. Похоже было, что провода и всякие прочие штуки, которые они цепляли к его телу, заставляли его чувствовать себя больным, и все это сплошной подвох. Но что он может изменить? Спустя некоторое время в палату Стайлса снова постучалась Дженни. На этот раз она принесла на подносе жареную курицу, пюре и компот. Странно, но шприца, вопреки обыкновению, с ней не было. — Как Вы себя чувствуете, мистер Стайлс? — поинтересовалась девушка с милой улыбкой, когда с ужином было покончено. Гарри прислушался к ощущениям: тошноты не было, аппетит от произошедшего не пострадал, и в голове было чисто — никакой дурноты, никакого головокружения… — Как ни странно, я чувствую себя отлично. — мальчишка слабо улыбнулся в ответ медсестре. — Скоро будет ещё лучше. — с такими словами в палату вошёл доктор Томлинсон, держа в руках что-то похожее на плеер с наушниками. — Дженни, крошка, будь добра, оставь нас с Гарри наедине. «Наедине…» Проследив за тем, как медсестричка поспешно собрала посуду и выскользнула из комнатки, Луи сел на стул напротив пациента. — Я же говорил, что тебе будет хорошо, мм? — он с улыбкой провёл большим пальцем по бархатной щёчке парня, вызывая у того мурашки по всему телу. Кажется, тот даже дышать перестал после этого жеста… — Ты, наверное, заметил, что сейчас тебе не стали вкалывать витаминки, так? Дело в том, что ночью у тебя будет немного другая методика лечения. — он указал на плеер. — Давай, будь хорошим мальчиком для меня, ложись. Хотя… Подожди. — на его лице расплылась улыбка. — Хочешь меня поцеловать? «Что?» — Что? — Гарри всё-таки решил переспросить. Он же наверняка ослышался, да? Это же не может быть правдой… — Вы хотите, чтобы я Вас поцеловал? — Ну да. — улыбка всё никак не сходила с красивого лица доктора. — Хочу проверить, как ты выздоравливаешь. — с этими словами он нагнулся ближе к Стайлсу, неотрывно глядя в его расширенные донельзя глаза своими лазурными омутами. Гарри, едва ли веря в своё счастье, облизнул пересохшие от волнения губы и подался вперёд, но Томлинсон ловко уклонился с лёгкой ухмылкой и сел в такую позу, будто что-то ждал. Гарри смотрел на мужчину, как на предателя. На его глазах выступили слёзы, в сердце щемило от обиды, и вдруг в дополнение ко всем ощущениям к горлу мальчишки подступила тошнота, а голова закружилась так, что Стайлс даже покачнулся, судорожно хватаясь за края кровати. — Чшшш, давай, ложись, мой мальчик. — доктор встал, чтобы помочь кудрявому принять горизонтальное положение. Сейчас, когда руки Томлинсона удерживали мальчишку за плечи и шею, младшему хотелось исчезнуть, уйти от прикосновений — настолько было больно юному сердечку после поступка дока. Тем временем тот закрепил запястья Гарри ремешками к бортикам койки. — Что… Зачем?.. — просипел Стайлс, слабо дёргая конечностями. Естественно, безрезультатно. — Чтобы ты не противился лечению. — доктор осторожно всунул головки наушников в уши парня и, включив запись, вышел из палаты. Пару мгновений раздавалось лишь слабое шипение, а после в сознание Гарри потёк нежный, плавный голос, уже такой знакомый. — Я люблю девушек. Мне нравятся девушки. — твердил голос Дженни на плёнке. — Я люблю тела девушек, их груди, их попки и вагины, их длинные волосы и мягкий характер. Я люблю девушек. Мне нравятся…

***

Если раньше Гарри считал мучением свою бессонницу, которая возникала после просмотра фильмов ужасов или из-за мандража перед волнующим днём, то сейчас это всё меркло в сравнении с тем, что пришлось пережить в эту ночь. Первый час мальчишка бессильно бился на кровати, пытаясь вырвать руки из ремней. Он пытался не обращать внимания на наушники, на нежный голос. Голос, который проникал в подсознание, в каждый уголок его мыслей, заполнял собой всё пространство и буквально сводил с ума. «Я люблю девушек. Мне нравятся девушки. Я люблю…» Он читал про гипноз во сне раньше, когда был ещё ребенком и убегал в библиотеку подальше от суеты внешнего мира. Он знал, что даже за пару минут во сне можно внушить какую-то определенную вещь или модель поведения, а за целую ночь повторения… Спустя несколько часов метаний на койке ему удалось выбить один наушник из своего уха, но второй продолжал мягко твердить одно и то же. «Я люблю тела девушек, их груди, их попки и…» Он делал что угодно, чтобы не слушать, не поддаваться чарам голоса Дженни. Он пел — сначала мысленно, потом вслух, достаточно громко, чтобы заглушить наушник, но недостаточно для того, чтобы разбудить охрану. Только не засыпать, только не засыпать… Примерно в таком состоянии его застал доктор Томлинсон, с утра пораньше решивший проверить состояние своего пациента и убрать плеер. Он был немного ошарашен видом Стайлса — тот лежал на койке, неустанно крутил головой и что-то напевал себе под нос. «Чёрт возьми, что я с ним сделал?» Подойдя поближе, Томлинсон понял, в чём была его ошибка. — Доброе утро, Гарри. — он горько хмыкнул и вытащил второй наушник, сматывая провода и убирая плеер в карман халата. — В следующий раз стоит дать тебе снотворное, прежде чем включать запись. Я не ожидал, что ты готов пожертвовать сном, лишь бы не поддаваться лечению. — Это не лечение! — парень кричал, а к его глазам подкатывали слёзы. — Это пытки, Луи! Средневековая инквизиция! Я не подопытная крыса, я личность, а Вы просто хотите меня перекроить, уничтожить то, что отличает меня от остальных! Я не хочу, не хочу! — тут он окончательно дал волю слезам, откидываясь на смятую подушку и позволяя солёным каплям скатываться вниз по вискам, смачивая взъерошенные кудри и щекоча уши. Унизительно. Доктор Томлинсон лишь сглотнул, нахмурился, моргнул пару раз, словно отгоняя ненужные мысли, и развернулся на каблуках. — Дженни принесёт тебе завтрак через час. — с этими словами он вышел из палаты, хлопая дверью.