Неугасимое пламя

      Имея дело с историей мира, ты рано или поздно сталкиваешься с тем, что перестаешь чувствовать собственную. Вот и для меня настал момент, когда часы жизни прекращают свой ход. Я не ощущала себя. Каждый шаг, взгляд, слово — будто бы не мои. Чужое тело, чужая история. Я будто бы была одним из многих солдат на Второй мировой, чьи останки так не опознали или не нашли, а кто-то там, сверху, играл роль Жукова — вел меня в бой, чтобы я осталась там, на поле брани.       Странно это осознавать, но я — солдат. Воин этой безумной системы, которую создавали предки сотни лет. Я не причастна к моменту её становления и моя задача — поддерживать. Но хочу ли?       Мама всегда говорила, что моё увлечение историей не принесет мне известности и стабильности. Всеми правдами и неправдами они убеждала меня в том, что мой выбор — исключительная глупость. Я сдалась. Вместо факультета истории поступила на факультет бизнеса в единственном в городе университете, желая убедить маму, что у меня есть будущее. Стала одной из лучших студентов, начала работать, активно посещать студенческие мероприятия.       Аж противно. Особенно сегодня.       Двумя часами ранее я стояла в кабинете у директора института со своей матерью и слушала, какая я хорошая. Она внимала словам главы учебного заведения с широко раскрытым от восхищения ртом и умело вставляла реплики, периодически поворачиваясь ко мне, улыбалась, кивала, рукоплескала. А я всё ждала, когда этот старик закончит. Было мерзко всё это слушать. Сидеть в этом чертовом кабинете. Чувствовать у себя на шее удавку аспидной бабочки, боль в ногах после дня на каблуках, стесненность движений в белой блузке и черной юбке-карандаш. Как кукла, ей богу: во что нарядили, в том и хожу.       Наконец директор достал журнал нашей группы и показал матери. Ознакомившись с моими оценками, мать успокоилась и, раскланявшись, повела меня прочь из кабинета. Думала, что всё закончилось? Ага, конечно.       Чуть только переступили порог института, меня атаковало потоком маминых укоров.  — Почему у тебя четыре по физкультуре и физике? Ты что, хуже всех? Идиотка! — шёпот перешёл в громковатое шипение. Я уже знала: ещё чуть-чуть — и закричит, — у Маши Баранцевой по этим предметам пятерки! А у тебя четыре! — почти крик, — Дура! Безмозглая дура! Ни на что не способна! — вот, теперь крик. Мне прилетает подзатыльник. Чуть не падаю на этих чертовых ходулях. Ещё удар. Я даже не пытаюсь прикрываться или спорить: это её только разозлит. Тогда для меня всё не закончится слабыми ударами. Надо просто перетерпеть.  — Ты не способна даже прыгать нормально, что ли? Или круг пробежать? А физика? Легкий же предмет! — ага, мама, легкий, но не когда ты чертов гуманитарий и тебя дополнительно валит учительница, сыночку которого ты приглянулась ещё в шестом классе и которого ты с тех же пор отвергаешь, потому что он — чокнутый мудак, способный свернуть тебе шею, если ты хоть пикнешь против. Но тебе ведь не до этого, мама? Если я получу пять по физике, но лягу под него, тебе же будет всё равно? Главное, что у меня пять. Главное, что я отличница. Но далеко не важно то, что я готова прыгнуть с девятого этажа, лишь бы меня больше не трогал этот человек, — Вот зачем я тебя родила? Лучше бы аборт сделала! Не дочь, а дура вышла! — слава Богам, уже подходим к дому. Осталось совсем чуть-чуть, — Сегодня дома сидишь! Интернет выключу! Будешь физику учить!       Я уже не плачу: семнадцать лет слышу этот лепет. С ледяным спокойствием переставляю ноги, подхожу к подъезду. Мама достает ключи, открывает дверь, пропускает вперед, не забывая отвесить подзатыльник. Меня проносит почти метр, прежде чем я успеваю восстановить равновесие, оперевшись о перила. Родительница подходит сзади, хватает за волосы и торопливо тянет по лестнице. Я стараюсь идти шаг в шаг, но на каблуках и в согнутом состоянии это получается плохо. В конце-концов я падаю на последнем пролете, больно ударяюсь коленками о ступеньки. Кажется, я их разодрала. Чувствую, как по колготкам пошла стрелка. Чёрт…  — Курица кривоногая! — мама больнее дергает меня за волосы. Приходится подниматься и в полусогнутом состоянии преодолевать оставшуюся часть пролета. Она открывает дверь, вталкивает меня внутрь. Спотыкаюсь о порог, падаю, в полете слетают чертовы туфли. Я еле успеваю выставить руки, чтобы не разодрать лицо. Замечаю, что пол пыльный и грязный. Чёрт…       Отползаю к стене, прикрываю колени руками, пряча серые пятна на блузке за бедрами. Мама закрывает дверь, поворачивается ко мне. Исподлобья поднимаю взгляд на неё. Она разгорелась. Но почему? Я же ничего не делала! Она должна была немного остыть до этого момента!  — Вставай и иди умываться, идиотка. У тебя пятнадцать минут. После — есть.       Казалось бы, зачем на пятнадцать минут умывание… Но для меня этого времени даже мало: смыть косметику, успокоиться, нанести новый слой тональника, замазывая старые побои и создавая видимость, будто бы никаких следов не остается. Я уже знаю, что, если она заметит хоть один синяк на моём теле, то добавит ещё. Этот безумный, показной перфекционизм во всем: в жизни, в учебе, в человеке. В детстве она часто била меня за кривые буквы, неправильное произношение, даже за походку. Пару раз мне ломали кисти и пальцы. В больнице она всё объясняла тем, что я крайне неосторожна и постоянно падаю. Конечно, ей верили. А я молчала: из-за страха боли, новых побоев. Она пугала меня страшными историями о детских домах и ужасах непонятного мне мира взрослых. Что мог ребёнок, кроме как поверить?       Не нужно думать, что моя мать — чудовище. Я знаю её и другой. В недолгие моменты, когда мы не одни или у неё ненадолго налаживается личная жизнь, она превращается в самую добрую и любящую маму, которую только можно знать. В такие моменты на меня никогда не поднимали руку, слушали мои проблемы и пытались помочь. Но через какое-то время всё возвращалось на свои места. Мне оставались только воспоминания о светлых днях, когда в доме царил мир.       Я поднимаюсь не слишком аккуратно, на секунду забывая о грязных рукавах и рваных колготках. От её взгляда состояние моих вещей не укрылось. Не успеваю твердо встать на ноги, как меня бьют на лопаткам ладонью, а после — кулаком. Колено впечаталось в мой живот. Теряю равновесие. Падаю. Снова удар в живот. Притягиваю ноги, чтобы защититься. Дальше меня со всей силы бьют по ним, не жалея: уже всё равно на вещи, ведь для неё они испорчены.  — Тварь! Испортила новую одежду! Идиотка! — кричит мать, впечатывая меня в стену. Когда я уже не чувствую ног, она останавливается и отступает. Чувствую мелкую дрожь по телу, боль, слышу её тяжелое дыхание. Приговор ясен, — Остаёшься без ужина. Из комнаты запрещаю выходить даже в туалет. Будешь испражняться в таз под кроватью, — она отступает и уходит на кухню.       Я приподнимаюсь на побитых руках и пытаюсь отдышаться. Грудная клетка меня не слушается, вздымаясь тяжело, издавая звук работы заржавевшего аппарата. Ноги держат с трудом, поэтому встаю на четвереньки. Разбитые колени жутко болят, раны щиплет из-за пыли. В такой позе я доползаю до ванны и, закрыв дверь и перевалившись через бортик, начинаю умываться. По-хорошему надо бы полностью помыться, но знаю, что просто не встану. Как доползла до кровати и переоделась — не помню.       Уже несколько часов я лежу в кровати под рявканья окружающего мира. Всё тело болит, в горле редкие спазмы, дышать всё ещё тяжело. За окном сгущаются сумерки, подгоняя закатное солнце, последние лучи которого жадно облизывают засыпающий город. Я наблюдаю за тем, что так обыденно, и невольно то ли восхищаюсь им, то ли хочу, чтобы последние лучи унесли меня с собой, то ли молю Ночь и Смерть о великом спасении.       Естественно, никто меня забирать не собирается, и мне осталось погрузиться в тяжелую дрему. Я редко вижу сны, но, что удивительно, сегодня один из них мне пригрезился.       Полумрак древнего, но явно жилого замка, коридоры которого извиваются змеей. Тяжелые своды, будто усыпанные звёздами. Деревянные двери с металлической оковкой, изображающей тонкие ветви ивы, стремящиеся к центру. Стены из белого кирпича и светло-серый мрамор на полу. И тёмная фигура в изгибе коридора. Я не могу увидеть лицо стоящего, но почему-то знаю, что мне нужно идти за ним. Первые шаги неторопливые, но, чем ближе подхожу, тем сильнее она отдаляются. И я бегу. Задыхаясь, тяжело переставляя ноги, будто под водой, но всё-таки стараюсь приблизиться хоть чуть-чуть.       Меня выбрасывает из сна также неожиданно, как и заносит: в один момент я закрываю глаза там и просыпаюсь в реальности. Приподнимаюсь на кровати, шипя от боли, опираюсь на спинку, глубоко вздыхаю и смотрю на часы. Полночь. Проспала всего два-три часа. Ну, хоть сколько-то.       С трудом встаю и подхожу к зеркалу в полный рост. Даже без света становится ясно, что завтра с утра у меня будет добрая куча синяков на лице: вон, уже наливаются. Волосы клочьями, особенно на затылке. Сама на себя не похожа, в общем.  — Даже мертвецы краше, — звучит откуда-то высокий женский голос. Я не могу толком его расслышать; он будто у меня в голове и в то же время исходит из вне. Оборачиваюсь, стараясь найти источник, но никого в комнате не нахожу.       Ну что ж, крыша шифером скрипит. Неплохо. Всего двадцать лет, а галлюцинации уже начались.       Я отхожу от зеркала и направляюсь к кровати, но почему-то оборачиваюсь. Зря. Икать теперь долго буду. И зеркала обходить стороной.       В отражении всё было также, как в реальности, за тем маленьким исключением: оттуда на меня смотрела вроде бы та самая фигура из сна. Из-под черного балахона видны только серебряная радужка с желтыми зрачками. Белок сливался со всей чернотой, из-за чего думалось, что он тоже черный. По росту она была мне до плеча.       Я схватила выключенную лампу, выдирая вилку из розетки, и кинула в зеркало. Но то не пожелало разбиваться: нечто вытянуло вперед бледную руку с чёрными ногтями (или правильней сказать когтями?) и снаряд в последний момент сменил траекторию, аккуратно упав слева, будто его там поставили специально. Дальше полетели учебники, подушка, табуретка, но все сами собой расставлялись по бокам по велению незнакомки.  — Успокойся, Александра, — я ещё что-то кинула в зеркало, но цель так и не поразила, — да ёжкин ты кот… Ведан! Эта девчонка меня не слушает! — крикнуло отражение, посмотрев куда-то назад, — в смысле выйти? Ты с дуба рухнут?! Её тогда точно инфаркт хватит! — тень недолго помолчала, — ой, иди ты! — и уже мне: — будем слушать или кидаться?       Как говорила моя мама в периоды хорошего настроения: «чуешь подставу — беги». Вот сейчас я всеми рецепторами чувствовала именно её, поэтому взяла что потяжелее — а этим чем-то оказался стул — и со всей дури ударила по зеркалу. И она опять отразила удар!  — Уйди, глюк! — прошипела я и совершила очередной выпад непонятно чем — даже не посмотрела.  — Глюк! Ведан, ты слышал?! Я — глюк! Ух! — отражение, как мне показалось, прищурило глаза, — нет уж! Сами с ней разбирайтесь! Я пошла отсюда!       И если у меня и до этого было очень много вопросов, то теперь их стало ещё больше: вскинув руку, фигура потянула вперед капюшон, срывая с себя плащ, повернулась вокруг своей оси и исчезла. Зеркало вновь отражало существующую реальность, не искаженную. Я, трусливо выставив вперед шариковую ручку, подошла к нему и потыкала. Ничего необычного… Потом потыкала в себя. Больно. Значит, это не сон. Или я уже даже во сне чувствую боль?       Итак, я только что увидела в зеркале непонятно что, поговорила с ним и даже умудрилась обстрелять… Хорошая ночка, ничего не скажешь.       Отчаянно надеясь, что это сон, я легла в кровать и закрыла глаза. Через полчаса, так и не заснув, принялась считать овечек. На тысяче девятьсот восемьдесят третьей откровенно достало.  — Блин! Да я спать хочу! Хочу вырваться из этого сна! — крикнула я, почему-то смотря на зеркало и не до конца веря, что всё происходящее - реально. Отражение опять подернулось рябью и из него вылетел маленький белый светлячок.       Я просто вжалась в кровать, не веря своим глазам. Насекомое покружило по развороченной комнате и приземлилось мне на плечо. Слабый свет, исходивший от его тельца, осветил маленький участок моей кожи и будто бы впитался в неё. Сразу же напала дикая сонливость, которой я просто не могла сопротивляться. Глаза слиплись, погружая во тьму, а после яркая вспышка света выкинула меня в очередное сновидение.       Зелёный луг с пышной травой, покрытой росой. Вокруг — лес с устремившими свои верхушки к небу елями, соснами, робкими березами, парой могучих дубов. Меж ними летают разноцветные светлячки, сплетая хрупкий световой узор. Вдали виднеется высокая башня из белого камня с единственным длинным окном под самой крышей.  — «Мне туда,» — пронеслась в голове мысль. Не успела я её даже обдумать, как меня подхватил поток ветра и, словно упавший с ветки лист, понес к ней.       Полёт — странное чувство, скажу вам, особенно когда ты не можешь понять, каким образом держишься на высоте. Но я старалась об этом не задумываться. Раскинув руки, просто летела, движимая самим воздухом, перебирала ногами, переворачиваясь со спины на живот и обратно. В конце концов я несколько осмелела: начала крутить петли на высоте девятого этажа, даже не думая о падении. Обгоняя птиц, приближалась к башне, но так не хотела, чтобы полёт заканчивался. Подо мной проносились луга, опушки, лес, пару раз видела даже маленькие озёрца, по берегам окаймленные камышом и тиной, в которых весело квакали лягушки.       Я мысленно попросила опустить меня ниже и провела кончиком пальца по водяной глади, а после вспорхнула ввысь, на безумной скорости поднимая брызги и распугивая обитателей водоёма. Устремилась к тяжелым предгрозовым облакам, прорываясь в самую их гущу, а когда выпорхнула из них, сразу же оказалась в сердце бури. Вокруг сверкали молнии, гремел гром, тяжелые капли падали на землю, а на глади озера, над которым я только недавно пролетала, прыгали… лошади?! Огромные, мощные, быстрые кони, сотканные из воды! Они резвились по поверхности, оставляя вместо следов рябь. Но как они были прекрасны своей статью, изысканностью!       Хотела было спуститься к ним, но ветер вновь подхватил меня и понёс к башне. Как бы я ему не приказывала и не просила дать мне подойти к диковинным животным, он не слушал меня.  — Не переживай, мы ещё посмотрим на них, — почувствовала, будто кто-то взял меня за руку. Посмотрев в сторону, увидела полупрозрачный силуэт, больше похожий на скопление тумана. Стало почему-то сразу очень спокойно, — сейчас, Александра, я хочу показать тебе кое-что более захватывающее.       И мы полетели втрое быстрее к башне, словно две стрелы. Но цели не достигли: посадка состоялась в лесу, относительно близко от неё.  — Чтобы ты дальше не видела — не бойся. Ты в безопасности, — и дымка встала передо мной, материализуясь в тень, подобную той, что я видела в зеркале. Только вот у неё не мерцали из-под капюшона глаза, — Дай мне руки и закрой глаза.       Дальше случилось что-то невозможное. Даже через веки я видела множество разноцветных всполохов, а когда открыла их без команды, сначала узрела, что нахожусь в столбе из пламени, воды, камней, земли. А потом взгляд упал на него: серая кожа, гнойного цвета глаза без зрачков, чернота, расплывшаяся вокруг них, смоляные волосы торчат из-под капюшона, тёмно-синие губы. Он выглядел как самый настоящий восставший мертвец.       Я закричала, вырвала свои руки из его и отступила назад. Столб сразу же исчез, будто бы спрятавшись за незнакомца, а после, превратившись в разноцветную змею, понесся на меня. Животный страх пронзил всё тело, обездвижив. Будь я в реальности, сразу же потеряла бы сознание, но это — сон. Потому мне только и оставалось, что бежать, но, опять-таки, не судьба: мешком с картошкой рухнула на землю. А змея тем временем уже взвилась над головой живого трупа и готовилась напасть.       Затравленным зверьком смотрела на свою убийцу, пусть и изо сна, и прощалась с жизнью. Для меня этот миг почему-то стал столь же реален, сколько были реальны синяки на моем спящем теле. И вот существо выгибает шею, шевелит пламенным языком и бросается на меня. Быстро нарастающий жар, всепоглощающий страх…и резко всё обрывается. Я открываю глаза и вижу всё того же мужчину, но уже без змеи. Он скользит глазами гнойного цвета по моей персоне. Тяжелый вздох. Отступает назад, хватается за капюшон плаща, как та девушка из зеркала, и просто исчезает, повернувшись вокруг. Следом за ним тает и этот чудесный лес, после чего я просто проваливаюсь во тьму.       Назойливый будильник вытянул меня из вечного падения в небытие. Выключив его, осмотрелась и поняла: все вещи на своих местах. Мне всё привиделось. Это всё был сон!       Какое же счастье!       Встала, помылась, привела себя в порядок, ушла в институт. Всю дорогу мне казалось, будто бы кто-то незримо за мной наблюдает, стремясь просверлить в моей голове дыру, но всякий раз, когда оборачивалась, никого не видела. Чувство, что я не одна, не отпускало даже в учебном заведении, в запертом кабинете, в уборной… да нигде. Мне казалось, что, стоит повернуть голову чуть влево, и я увижу кого-нибудь из этих капюшонистых. Паранойя, чтоб её…       Но ни в институте, ни на работе никто не был замечен, поэтому дома я просто игнорировала это чувство, а окно и зеркало завесила простыней — от греха подальше.       Так и легла спать, пытаясь забыть про всю эту чертовщину, но не судьба: не смогла заснуть. Так и ворочалась с два часа, пока не почувствовала, что в комнате не одна. Через какое-то время я приоткрыла один глаз, осмотрелась. Они были в моей комнате, напротив моей кровати, играли в карты. Девушка сидела прямо на столе, а мужчина — на табуретке. Сладко посапывая, я отчаянно изображала спящую и нагло подслушивала разговор незнакомцев.  — Ну и зачем мы её стережем? Зачем она нам, а, Хвост? Меня уже достало это! Меня она всем подряд закидала, тебе заклинание разрушила!  — В том и дело, Манура, что она разрушила моё заклинание. Ведьма, начинающая, без демонических корней, сильных предков в последних трех поколениях, пусть и на выбросе, но разрушила заклинание двухсотлетнего демона! Ты не видела её печать: это был волко-медведь!  — Ну, Хвост, не перегибай ты так. Тебе всего сто пятьдесят. Да и волко-медведь — это не так уж и серьезно. Чистое животное, как у Птицы или Джеймса, было бы намного лучше. Да и какая у неё сила? Мы не знаем потенциала!  — Во-первых, это мощное сочетание. Если я проглядел и там есть ещё и третье животное — то это, может быть, даже лучше, чем одно. Во-вторых, её потенциал проверит Джеймс, когда придет время. В-третьих, Манура, не называй меня Хвостом. Я — Лис.  — Ой, Лис! Больно гордое имя для тебя…  — Манура! — я готова поклясться, что он зарычал.  — Всё, молчу. Сколько нам тут сидеть? Я уже не в том возрасте: не могу в «дурака» часами играть.  — Джеймс обещал прийти ближе к полуночи в её сон. Меня-то она испугалась.  — Тебя в боевой форме даже твой отец боится, Хвост. А твой отец, если ты не забыл, сам Л…  — Манура! Закрой рот! Я вспоминать не хочу, кто мой отец и какой ценой мне и моей сестре досталась жизнь, понятно? Мы ждём Джеймса и сваливаем в Круг.  — Извини, Хвост…  — Нет. Молчи. Я понимаю, что ты отчасти фея и можешь читать чужое прошлое через мысли, но это не дает тебе права копаться в моей голове. Я не хочу, чтобы ты заставляла меня это вспоминать.  — Прости, — недолгое молчание, — хм… Джеймс не может пробраться в её сон. Посмотри, нет ли здесь оберегов или ловцов.  — Давно посмотрел. Чисто, — скрипнула табуретка. На минуту оба гостя затихли, — Чёрт! Валим!       Тусклая вспышка. Я только успела открыть глаза, а комната уже медленно погружалась во мрак. Снова осталась одна, полная сомнений, в смятении.       За всю ночь мне так и не повезло уснуть, поэтому в институт я пришла в крайне плохом состоянии, с синяками под глазами и отвратительным настроением. Мне не хотелось видеть никого, особенно сына физички, но судьба распорядилась иначе: Михаил подсел ко мне на первой же паре, безапелляционно согнав мою соседку с места.  — Привет, — эта пиявка поиграла бровями и придвинулась ближе, — Как дела? Выглядишь уставшей. Может, тебе принести кофе? Или хочешь молочка? — снова игривый взгляд, скользящий от моих губ до груди, — могу организовать.       Даши, Александра, дыши. Просто игнорируй его. Игнорируй. И руку его на твоем колене игнорируй. И похотливый взгляд. И шепот на ухо. Игнорируй его до конца… Александра, нет!       Взяв со стола бутылку с водой, я открыла её, выпила немного, а после, кинув крышку в Мишу, вылила ему на голову содержимое тары. Это был крайне дерзкий поступок, за который, как уже знала, я буду получать сначала от парнишки, потом от физички, затем от директора, а следом и от матери… Но мне было плевать. Я устала быть тряпкой. Может, они, мои преследователи, убьют меня раньше, чем до меня доберутся остальные? Если нет, то я сама со всем покончу. Но сейчас я буду сильной. Хватит прятаться! Я — не игрушка!  — Да как ты смеешь, сука?! — Михаил подлетел со стула, уронив его, и начал спешно отряхиваться. Капельки воды падали и на меня, но мне было всё равно, — я тебе всеку за это! Мои пацаны тебя как шлюху портовую отымеют! Блядина! — Миша выхватил из рук бутылку и кинул в меня, — ты ещё кричать подо мной будешь!  — Нет, — тихо шепчу, опустив голову. В груди горит огонь ненависти, так долго прятавшийся во мне. Я чувствую его, дышу им, он переполняет меня.  — Что ты там сказала, уёбище?!  — Нет! — громко, во весь голос, произношу, смотря ему прямо в глаза, — нет и ещё раз нет! ТЫ меня и пальцем не тронешь! И твоя мать тоже! С меня хватит! Мне плевать, кто твои родственники. Плевать, кто твоя мать и что она может сделать. Ты ко мне даже не прикоснёшься! Ты — больной, самовлюблённый идиот! — надвигаюсь на него. Ситуация действительно смешная: Миша — огромный бугай, рядом с которым я, не смотря на внушительный рост, — просто мышка, а он обороняется, — ты никогда не интересуешься чувствами других людей, думая только о себе, всегда пытаешься взять силой, и тебе никогда не понять, какого это — получить кого-то, потому что он сам захотел быть с тобой. С твоим характером ты так и сдохнешь один, чертов избалованный кретин! — я схватила учебник по физике (о, да, к слову, сейчас физика) и кинула в обидчика.       Класс замер в тихом шоке. С первого класса я была тише воды, о чём помнили многие мои бывшеодноклассники-нынешнеодногруппники, даже на прямые издевательства не реагировала, а тут — взрыв спящего сто лет вулкана! Да какой! Но я не жалею: почему-то знала, что всё будет хорошо.       В тот день я побывала в кабинете у директора. Благо, мужчина он понимающий, хоть и очень раздражающий своей разговорчивостью. Он пообещал не вызывать маму в институт, загладить конфликт и побеседовать с Мишей. Это немного подняло мне настроение, поэтому домой я отправлялась чуть ли не вприпрыжку, улыбаясь каждому прохожему. Мама сегодня, на моё счастье, тоже была спокойна, как удав, и дополнительно я не получила.       Ну, а на следующий день начался мой маленький протест. Вместо одежды скромницы я надела совсем уж бунтарскую для меня: черная юбка-солнце выше колен, никаких колготок, красная блуза с черным же ремешком, красно-черные туфли на невысоком каблуке, алая помада, распущенные волосы. Образ монашки-отличницы посрамлен!       В учебное заведение я пришла, гордо подняв голову и улыбаясь во все тридцать два. Все, кто видел меня по дороге, роняли челюсти, мягко говоря. Да, ребята, я тоже в восторге от самой себя! Ах, забыла про кое-кого…       Миша вырулил на меня буквально из-за угла со своей сворой. Он меня явно ждал, чтобы поквитаться за вчерашнее, но новый стиль обескуражил и дал фору.  — Чего стоишь? Не перекрывай дорогу! — толкнув Михаила, я пошла дальше, хотя могла бы спокойно обойти. Что ж, уязвленные женское самолюбие и честь. Привыкай, дорогой!  — Эээ…стой, Саша! Немедленно! Нам надо поговорить! — слышу приближающиеся шаги, но даже не оборачиваюсь. Хотя Мише это никак не помешало: он схватил меня за плечо и развернул, — я тебе что сказал, курица? Стой!  — Сначала Саша, а потом курица? Извини, ты в эволюционной цепочке ошибся, — брезгливо сбрасываю его руку, — Александра. Специально для тебя — Александра Дмитриевна! И никак иначе! — иду дальше, но даже метра не успеваю преодолеть — снова хватают, уже за запястье.  — Ду… Черт, блин, Александра, стой. Нам нужно поговорить. Мы можем выйти на площадку?  — Нет, — я слишком хорошо тебя знаю, чтобы верить — этого, конечно, не сказала, но, думается, он итак всё понял.  — Ты за это ответишь! — выплюнул мой главный враг и, прихватив свиту, ушёл в туман. Я облегченно выдохнула.       Весь дальнейший день прошёл более спокойно. Даже мать этого придурошного не пыталась меня завалить на паре, что несказанно радовало. Я уже хотела радоваться, как ребёнок, но подлянка пришла откуда не ждали: на улице перед последней парой пошёл нешуточный дождь, даже ливень. Хотелось верить, что до выхода он прекратится, но не тут-то было: только усилился.       Как вы понимаете, зонта у меня не было, а попросишь — никто не даст. И бродила бы я полчаса под дождём, правдами и неправдами пробираясь к себе домой, если бы не — о, чудо! — нашла чёрный большущий зонт прямо в своём шкафчике для вещей. Шок и сомнения некоторое время мешали взять подарок судьбы, но спустя пару минут колебаний он уже покоился у меня в руках. Почему-то улыбка не сходила с лица от мысли о том, что кто-то целенаправленно положил в мой шкафчик зонт. Может, не все в этой школе мои враги?       Данная мысль - роковая ошибка...