Билет в 21 век 2: Грехи

Осень холодная. Ветер студёный играет с волосами людей и с их дорогой одеждой. Кажется, смеётся. Повсюду лужи после дождя, и золотые листья больше не шуршат. Они обмякли и замолкли. Замолк весь мир. Чёрные сапожки шагают по асфальту. Их хозяйка, кажется, даже не понимает, где она. Где? Откуда? Куда и почему? — Как мне быть? Спрашивает она, выдыхая пар. А вокруг ведь никого. Все спрятались в своих домах, надёжно заперев все окна, будто это спрячет их от проблем этого несчастного мира. Иллюзия безопасности и тепла. — Как мне быть? Опять тот же вопрос, что замерзает в воздухе, еле успевая вырваться из бледных губ. Ветер вновь смеётся. Над ней? Рюкзак надоедливо бьёт по спине в такт. Ариана проходит мимо старой библиотеки, куда почти никто не ходит. Проходит, бросая мимолётный взгляд на своё слабое отражение в стекле. До сих пор не может привыкнуть к чёрным, как уголь, волосам, к каре и к чёлке до глаз. Не хотела она ничего менять. Пришлось. Обойдя здание, она прижимается к бетонной стене, закрывая лицо замёрзшими ладонями. Стоять бы так вечно. И чтобы никто не искал. Никто не нашёл. Но спустя пару минут, девушка залезает в чёрный рюкзак, вытаскивая пачку сигарет, забирая одну. В тишине щёлкает зажигалка. Ари затягивается, медленно закрывая глаза. Может не стоило в эту погоду надевать одну юбку с чёрными колготками? Да не важно. На секунду на Ариану опускается чувство спокойствия и отдалённости. Но всё уносится к чертям собачьим, когда кто-то хватает табак, вырывая его из девичьих уст. Та возмущённо поднимает взгляд. — Ты себя в зеркало видела?! — забудьте. Тут есть человек гораздо возмущённей, — ты вообще когда в последний раз спала? — Кира... чёрт, — фыркает Ариана, отводя взгляд, — отдай, мне очень нужно, — почти просит она, и руки машинально тянутся к предмету, что продолжает медленно дымиться. — Уймись, блин! — фыркнула Кира, легонько оттолкнув от себя подругу. Ари сдалась, томно выдохнула, уставившись на бетон под ногами. После нескольких секунд тишины она горько усмехнулась и вновь подняла глаза. — Я думала, ты в полиции вечно показания давать будешь. — Нет, не вечно. Меня вряд ли до суда вызовут, — рассказала Кира и избавилась от сигареты, — ты поговорила с отцом? — Поговорила, — ледяным тоном ответила Ариана, смотря вперёд, в пустоту. — И? — Он весь материал с камер видеонаблюдения держит у себя. — Фух, — с облегчением выдохнула Кира и улыбнулась, — так это же отлично. — Да? — спросила Ариана, но не Киру, а себя, — наверное, да, — бледность и холод в словах, смерть в каждой букве. Кира чуть сморщилась, легонько коснувшись плеча подруги под кожаной курткой. — Эй, что с тобой? — Кира даже чуть наклоняется, будто из-под полуопущенных ресниц Арианы она сможет прочитать ответ. — Он сказал, что позаботиться о том, чтобы Глеба выпустили, только если мы с ним больше никогда не увидимся. А если нет, его посадят за всё дерьмо, что вы провернули за моей спиной. Рука Киры невольно спадает с плеча подруги, и она замирает, пытаясь дышать ровно. — Ч-что? — голос Киры теперь тоже дрожит, — он же ничего не делал, он не убивал никого, чёрт! Это был суицид! — Кира срывается на крик, будто от этого реально что-то изменится. — Ты думаешь, моему отцу будет сложно повесить на него «доведение до самоубийства»? «Слив конфиденциальной информации компании»? — Кире хотелось бы кричать от возмущения, но, понимая всю безысходность, она лишь замолчала, выпучив тёмные глаза, — я всё решила, — так же равнодушно продолжила Ари, — я расстанусь с ним. У него карьера, и вся жизнь впереди. Раз два года смогли друг без друга, то и всю жизнь сможем. Кире захотелось орать, спрашивая, как она может так поступить после всего, что они пережили. Но она окаменела на месте, слушая собственное дыхание. Всё потеряно. Ари оттолкнулась от стены, обвив шею подруги, но та даже не шелохнулась. — Кир, это наша с тобой последняя встреча. Я знаю, что Глеб будет искать меня, и ради него я улетаю из страны. «Ты решила меня убить». Эти слова молнией ударили по сознании Киры, но она их спрятала в сильно бьющемся сердце, выдавая более важный вопрос. — Но ты же с ним поговоришь, да? Ариана в последний раз зарылась в волосы подруги, вдыхая их запах. — Да. Прощай. А затем быстро отдалилась и ушла, оставив после себя лишь слабый запах духов. Вот так? Вот так просто? Вот так быстро? А ветер смеялся.

Следующий день

POV Ariana

Егор умер. Когда я просыпаюсь, мне кажется, что он спит рядом. Только потом ко мне возвращаются все воспоминания: приход Глеба из-за сломанной машины, наша с ним недовойна, секс, разоблачение, свадьба, а в конце — смерть. Согласитесь, было бы большим подарком забыть кровь повсюду. До сих пор я не могу понять, как Егор смог выстрелить в себя же. Иногда моё больное нутро меня спрашивает, чего бы я хотела. Чтобы он в Глеба стрелял? Или в себя? В меня. Потому что, по крайней мере, я бы не видела всё то, что происходит вокруг сейчас. Бесконечные разборки с полицией, мои горячие просьбы отцу, чтобы тот помог. А отец, в данном случае, мой самый главный враг. Он не хочет, чтобы я ещё хоть раз виделась с Глебом. Он в ярости. В шоке. Да в чём угодно. Я его понимаю, на самом деле. Теперь он использует всю свою силу и власть против меня. Передо мной чёткие правила: он освобождает Глеба, и мы с ним забываем друг друга, или сажает его на несколько лет. Мне кажется, и так ясно, что я выберу. Я смогу пережить всё, но не его сломанную жизнь. Так что я сдаюсь, сдаюсь во второй раз. Может быть, я улечу из страны, а может я, словно призрак, буду преследовать всех, упрямо не отпуская своё прошлое. И когда Макс с Кирой будут обниматься где-нибудь в парке, они не будут знать, что та девушка на дальней скамейке — я. А когда Глеб будет выступать, он не будет знать, что где-то там стоящая девушка — я. Я сказала отцу о своём выборе. Он сдержал своё слово. Мне позвонили вчера ночью и сообщили об освобождении Фараона. Глеб ещё не знает, какой разговор его ждёт. И я не обниму его, и не будем мы праздновать нашу победу и заслуженное спокойствие. Мечты в пух и прах уничтожены.

22:43

Несколько минут спустя состоится моя последняя встреча с Фараоном. Наверное, стоило весь день потратить в салоне красоты, а затем за выбором платья. Но за весь день я так и не встала с постели, слушая все его альбомы. Как я собираюсь пережить всё? Не слишком ли много я на себя беру? Время покажет. Такси остановилось, и я выпрыгнула из салона, шагая ко входу в многоэтажное здание. «Может не стоит туда идти?» спрашивала я пока шла, но не остановилась ни на секунду. Не стоит. Но на этот раз я его не брошу письмом. Мои пальцы долго дрожали перед звонком в дверь. Я то опускала руку, делая шаги обратно к лифту, то поднимала её, долго думая, нажать ли на эту кнопку. И я нажала. Колокола заиграли в такт с биением моего сердца. И вскоре я услышала, как в скважине повернулся ключ. Настал момент. Дверь начала медленно открываться. Так соскучилась по Глебу, ведь моя свадьба была нашей последней встречей, но эти чувства были моими самыми злейшими врагами, которые так и ждали, чтобы расплющить моё сердце. Дверь полностью открылась, но я смотрела в пол, не осмеливаясь поднять голову. Теперь я видела чёрные кроссовки и низ широких штанов. Он молча стоял, я не видела его лица, но знала, что он смотрит на меня, пытаясь без слов понять, как я. Я подняла взгляд, когда поняла, что ещё немного молчания, и я сойду с ума, либо моё сердце разорвётся. — Привет, — тихо сказала я с каким-то виноватым видом. Вместо пустых слов Глеб сделал шаг назад, открывая дверь шире. Так я поняла, что мне пора зайти. Дверь захлопнулась, и он, всё так же молча, пошёл вперёд по абсолютно тёмному коридору, и я последовала за ним. Цоканье моих шпилек будто било меня по голове, каждый шорох действовал мне на нервы, обстановка накалялась, и всё внутри начало кипеть. И вот, мы зашли в широкую гостиную. Лунный свет полосками проникал внутрь. Я примерно видела круглый стол и стулья вокруг него, видела диван и телевизор на стене в самом конце комнаты. Глеб включил две бра, что были на стенах. Теперь комната слабо освещалась жёлтым светом. От странной безысходности я сделала пару шагов вперёд, и всем телом почувствовала, как блондин встал сзади, глазами изучая меня. И вдруг кончики его пальцев еле коснулись моего запястья, медленно поднимаясь вверх, оставляя после себя дорожки мурашек. Они достигли моих плеч, и ими Глеб убрал мои короткие волосы за ушко. Когда его пухлые губы легонько прикоснулись к моей шее, я, извиваясь, громко выдохнула весь воздух в лёгких. Жарко. — Тебе идёт такой образ, — прошептал вдруг он, и мои ноги начали подкашиваться от этого голоса. Лямки моего атласного, чёрного платья сползли с плеч, и я через ткань почувствовала холодные руки на талии. Откидывая голову назад и закатывая глаза, я пыталась вспомнить, как дышать, но получалось не очень, особенно, когда его руки начали медленно спускаться, почти задирая платье. — Н-нет, — не знаю, какие внеземные силы помогли мне пошло выдохнуть это слово, убирая с себя мужские, крепкие руки, но я всё же сделала это, резко развернувшись к блондину, — нет, погоди, — собрала буквы воедино я, — нам нужно поговорить. — Мы последний раз были вместе, когда ты ехала к Егорчику на свидание, — пьяным голосом выдал Глеб, — ты хоть представляешь, как сильно я тебя хочу? — блондин резко шагнул ко мне, но я успела попятиться назад. — Нет, пожалуйста, стой, — я прижала ладони к его груди, заставив прекратить движения, — всё не так хорошо, как кажется, — опять вина в тоне. Глеб, видимо, понял, что есть и вправду веские причины и выпрямился, смотря на меня недовольным взглядом, — я... ну... ты же понимаешь, что ты бы после всего этого не мог выйти на свободу просто так? — вопрос риторический и крайне неудобный. Глеб агрессивно кивнул, мол, «ну, и?», — отец... он... сказал, что если он освободит тебя, то мы с тобой должны навсегда попрощаться. Сжатые, мужские кулаки ослабели, и я поняла, что Глеб более чем испугался. Хотя, нет. Он не испугался. Страх — не его удел. Он разбился. На куски. — Ч-что? — мне кажется, он и сам не понял, что сказал это вслух, — тогда какого хуя я сейчас на свободе? — тон стал грубым от бессилия, и я напряглась, не скрывая свой жалкий страх. — Как же я могла выбрать другой путь? В сердце теперь циркулирует не кровь, а страх. Ноги откровенно дрожат, пальцы трясутся, лицо вдруг морщиться, и мои слёзы медленно текут по холодным щекам. Я плачу. Знаю, что зря. Знаю, что такое чувство, как жалость, не свойственно Глебу. Но я всё же плачу. Просто так. Глеб расслабляет мышцы лица. Смотрит на меня, пытаясь понять происходящее. Он заметно расслабился и замолк, не имея смелость сделать хоть что-то. Он смотрит, как рушатся последние стены нашего с ним мира. Мы стоим в абсолютной тишине. Даже я не всхлипываю. И так пару минут, пока я не заставила себя подправить платье и сделать решительный шаг в сторону дверей. Но Глеб схватил меня за локоть, заставляя мои плечи вздрогнуть и ловить себя на мысли, что эту преграду моё сердце хотело больше всего. — Пойдём, — тихо сказал он и, не отпуская меня, пошёл к двери, выключая свет. Я ни слова не сказала, когда он открыл для меня дверь машины, и мы молчали все сорок минут, что ехали. Когда машина остановилась, я с невольной улыбкой узнала это место. Молодец, Глеб. У тебя вновь получается разорвать моё сердце в клочья. Мы с ним молча поднимались вверх и вскоре через ту же ржавую дверь вышли на ту же обширную крышу. Место, где мы с ним поговорили по душам, где мы просто уснули и встретили рассвет. И оно, как тогда, освещается лунным светом, и здесь, в отличие от дома, нет никаких преград для него, так что никаких полос тоже нет. Только мы и луна. Я смотрела бы вечность на неё, ведь казалось, что сейчас только она понимает меня и видит насквозь. Но я отвлеклась, когда увидела, как одеяло оказалось на полу. Мы с Глебом сели на него, смотря на город перед собой. Не говорили ни слова, но теперь эта тишина казалась не убивающей, а нужной и тёплой. Не знаю, что меня заставило это сделать, но я наклонила голову, уткнувшись носом в шею Глеба. — А знаешь, — неожиданно для себя заговорила я, — ты победил нашу игру. Я почувствовала, как он ухмыльнулся, но ответ долго не заставил ждать. — Нет, — хмыкнул он, — мы оба проиграли, — я лишь грустно улыбнулась, вдыхая запах любимого человека. Запах, по которому я ещё долго буду скучать, — и это всё, да? — с пустотой внутри спросил он. Но мне бы никогда не хватило смелости сказать слово «да». И тогда место моего носа заняли губы, что целовали татуировку «MEMENTO MORI» так, будто пытались запомнить кожу до самой смерти. Я и не забуду. А затем, я словно по щелчку поняла смысл этой надписи и ловко встала на колени, нагло вцепившись сначала в его куртку, а затем в края его майки, стягивая её. Я прижалась ладонями к его голым плечам, и он, подыгрывая мне, лёг на лопатки. Губы накрыли его грубым поцелуем, и я нашла свои пальцы на его ремне. Нагло. Но я победила страх, скромность и скованность, окидывая куда-то кожаный аксессуар. Глеб лишь немного спустил свои штаны, позволив мне сесть на напряжённый мужской орган. Приятная дрожь прошлась от мозга до кончиков пальцев ног. Обвивая шею цепкими пальцами, я начала медленно двигаться. — Где бы ты не была, — его шёпот оказался странно-неожиданным для меня, — ты всё равно останешься моей, — и я почувствовала, как он провёл пальцами по моей татуировке, — моей принцессой. Не знаю, что со мной произошло, но телом овладел гнев, и я ускорилась, не стесняясь собственных стонов. Я злилась. Ужасно злилась на себя. Из-за того, что я такая слабая и жалкая против этого течения под названием «жизнь». Но ведь сейчас не время думать о чём-то, ведь я сейчас прыгаю на Глебе. Он мой. Не чей больше. В последний раз. Так тепло, приятно, грязно. И вот, казалось, что заветная вершина близка, но я сквозь рык услышала: — С тебя хватит. И Глеб тут же обвил мои руки ремнём, ловко и быстро меняя нас местами. Я позволила ему стянуть с меня лёгкое платье, верх и низ чёрного белья, а затем избавиться от моих каблуков. А что, если кто-то придёт? Нет, не важно. Рядом с ним до жути безопасно и спокойно, несмотря на то, что теперь мои связанные руки над головой, и я беспомощна, как никогда. Вновь оказавшись во мне, Глеб зубами вцепился в мою шею, быстро и резко вдалбливаясь в меня. Удивительная эйфория, когда боль и наслаждение смешиваются друг с другом. И я знаю, что после этого всё тело будет болеть, но меня это волнует меньше всего. — Блять, — сквозь слабое рычание выдохнул Глеб, продолжая свои движения, — как я собираюсь вот так тебя отдавать? — и он в который раз до боли укусил мою нижнюю губу. Вопрос слишком искренний, чтобы ответить. И сейчас слишком приятно, чтобы делать что-то, кроме наслаждения. Губы может уже в крови. К утру вся чёртова шея будет в багровых пятнах. Но никакие мысли не мешают мне кончить под весом всё ещё моего парня. И он кончает после, пачкая одеяло под нами. Громко дыша, он небрежно освобождает мои затёкшие запястья. Несколько минут мы молчим и не шевелимся, а затем я протягиваю руки и нежно обнимаю его за напряжённую шею, будто бы попросив прилечь. И он, подобно расстрелянному льву, сваливается рядом. Запах похоти и разврата сменяется покоем. Тишина поёт нам колыбельную. Глеб обнимает мою худую, голую спину, и я сворачиваюсь калачиком, пока он надёжно прячет меня под свою куртку. Холоду тут не место. Спи, родной. Где-то полвторого я тихо встану, возьму свои вещи и уйду. Очень тихо, чтобы не разбудить тебя. И на этот раз мы не встретим рассвет на этой крыше. Я буду твоим сном и исчезну, как только солнце накроет тебя своими первыми малинового цвета лучами. Мы с тобой больше не увидимся. Я больше не буду рядом, когда у тебя будет плохое настроение. Я не буду рядом, когда Кира и Макс поженятся. Я не буду рядом, когда твои альбомы займут все топы. И когда утром на этой крыше щёлкнет твоя зажигалка, и ты начнёшь вдыхать никотин, меня тоже не будет рядом. Спи, родной.