go5rae

Если бы я мог прикоснуться к тебе в эти тяжелые времена, Думаю, я был бы в порядке, Даже если бы пришлось провалиться в самую тьму вселенной. © B.I — 'Re-Birth'

Минхёк однажды спросил меня: — Ты меня вообще любил? Это был тот вопрос, которого вы не ожидаете услышать от лучшего друга, с которым у вас долго были недопонимания и который все годы вашей дружбы манипулировал вами. Но когда он его задал мне, я понял, что ответ прост и всегда лежал на поверхности, как если бы меня спросили: — Ты любишь Брамса? — Никогда. Возможно, я не смог простить себе ту ложь, что выплюнул за несколько дней до своей смерти. Возможно, поэтому я застрял между мирами и исчез, как мир Минхёка. Знал ли мой друг о моих чувствах? Догадывался ли тогда, что испытывает ко мне не меньшее влечение? Порой мне даже чудится, что Минхёк знал кое-что, не подвластное моему вниманию и пониманию. То, что лежало на самом дне и обещало выплыть в самый неподходящий момент. — Понятно, значит это из-за меня ты собираешь сдохнуть от снюса? Это же я тебе их в рот собираюсь закинуть, да? Минхёку было меньше 17-ти, и нам оставался год до окончания 1-го класса старшей школы, поэтому прямо сейчас он рисковал своим положением, а я — нашей дружбой. — Моя смерть будет на твоих руках, потому что ты выбрал не меня, а Хёнджон, — рявкнул он, кинув в меня мои же потаённые страхи. Худшее, что вы могли увидеть в своей жизни, — это наблюдать за тем, как близкий вам человек топчет ваши чувства и равняет их с землёй. — Ты о чем вообще? Ты знаешь, что она меня не интересует. На хуя ты выпендриваешься, — вцепился я в лацканы пиджака, наровясь содрать с него всё, лишь бы стереть с его лица это нахальное выражение брезгливости. — Правда? Докажи. Вы с ней вместе вышли с туалета. Все видели, — он не хватался за мои запястья, не пытался успокоить и даже не оправдывался. Он просто орал на меня, словно в самом деле считал меня виноватым за что-то. Разноцветные таблетки, которых он так и не успел положить под язык, лежали вразброс на полу, а карие глаза спокойно следили за движением моих зрачков. Я нервно сглотнул, когда понял, что не способен злиться на него, и меня это испугало. До сих пор пугает моя верность ему. Нервно закусив нижнюю губы, я попятился назад, лишь бы не попасться в чары его духов с флёром завораживающей притягательности и фееричного секса. Он и сейчас пользуется теми духами с ароматом морского бриза, смешанный с цветочными полянами. Он объяснял свою привязанность к ним, несмотря на предупреждение «for her» снаружи флакона, тем, что видит, как сводит с ума некоторых взрослых женщин ими. Меня он тоже сводил с ума тогда по разным причинам. — Я ей помог оттереть твою писанину, чтобы она не донесла учителю о тебе, поэтому, — я сдался, и мой надломленный голос говорил ему именно об этом. — Возвращайся в актовый зал. Тебя там все ждут. — Хёну, — он позвал меня, хотя ни на секунду я ещё не сводил с него взгляда, но он позвал, и в этот раз хрипотца прошла с его голоса, а тон смягчился. — Можешь собрать тогда? — спросил он. Через много лет он спросил у меня кое-что другое: (- Ты меня вообще любил?) Ни тогда, ни во время нашего последнего разговора, я не смог ответить «нет», потому что любил и ненавидел каждую прожитую с ним секунду. Я сказал ему: — Никогда. Так и было. Я никогда не любил Брамса, не слушал классику, не играл с чувствами других, и я нисколько не был похож на Хёнджон. Я искал в нём всегда худшее, чтобы спрятать их в себе, запереть в зияющей пустоте внутри, которую дарила мне наша дружба. Как бывает в таких отношениях, всё плохое от него заслуживал только я, ведь хорошее убило бы мою привязанность. » — На твоём месте должен был быть Хёну. Это его я любил, а не тебя.» Это ведь не единственное, что мог сказать Минхёк своей жене, но он, как и мне когда-то в прошлом, открывал ей не спеша свои тёмные стороны, а она, как и я, влюблялась во весь этот ужас, потому что привыкла к нему. Минхёк мог сказать что угодно, чтобы ранить её, но он сказал, что пришло в голову, и посмотрел так, будто видел перед собой лишь бестелесное, не живое существо. Этот взгляд не способен был ни оскорбить, ни унизить Хёнджон. Он лишь уронил её любовь и наглядно продемонстрировал, что больше не нуждался в ней. — Господин Ли, запретил ехать за ним, — вежливо склонился перед ней водитель, приставленный к Мину, чтобы докладывать о каждом его шаге. Сочувственный тон этого человека взбесил её сильнее, чем сам Минхёк, но Хёнджон, подобающее своему положению в прокуратуре и в своей же больнице, отвела взгляд куда-то в сторону и небрежно кивнула, как бы задумавшись о своём. — На сегодня ты свободен. Почему бы не поехать к семье? — на её лице отразилась намалёванная, идиотская улыбка и рука нервно сжала локоть кресла в холле, где на неё постоянно оборачивались медсёстры. Водитель, видимо, прочувствовал её тревожное настроение, поэтому слегка нахмуренно отозвался, проигнорировав её вопрос: — Может вас подвезти до дома? — Всё в порядке. У меня дела, а ты поезжай к семье. Хёнджон проглотила конец своего предложения. Она бы никогда не осмелилась признаться кому-то, что теперь у неё нет семьи, поэтому ей тяжело было это слово на «с».

***

Когда одна теряла «семью» и не понимала, как вернуть всё к событиям десятилетней давности, когда она ещё оканчивала первый класс старшей школы, то другая пыталась спасти свою «семью». Вторую звали Ли Ёрым, у неё был чудесный сын и в по уши в неё влюблённый муж. Проверив перед сном своё почту, она поняла, как хрупка эта грань между всем и ничем. Пусть «ничто» её давно не пугало, но Ли Ёрым боялась потерять «всё». — Что вам нужно? — спросила она, дрожащими руками держа аппарат у уха. На том конце провода послышался короткий шум, после которого заговорил тяжелый мужской бас. Она знала, что человек напрягается, дабы не выдать свой собственный голос, но даже так ничто не указывало на Чжухона, а ведь ей так хотелось убедиться в его причастности. Просыпаясь по утрам и обнаружив вокруг себя столько удобств для жизни, ей с трудом верилось в то, что это счастье не оборвётся в другую секунду, ведь именно из-за неё пострадал Чжухон. Именно он должен был навести суету в своё время, но этот телефонный звонок и голос не указывали на единственного хорошего человека в её жизни. Её сердце забилось быстрее и к лицу прилила кровь. Проходящая мимо домработница с подозрением подняла голову с полу и начала подметать с осторожностью, будто могла услышать разговор на том конца провода. Ёрым, заметив это, кинула на неё предупредительный взгляд, полный злобы, и поднялась к себе. — Конечно, деньги, — усмехнулся тот мужчина в трубку, но от столь близкого выдоха у Ёрым прошли по спине мурашки, и она еле совладала с собой, не забившись в какой-нибудь угол. — Одного миллиона мне вполне хватит. — Один миллион вон? — было слышно, как Ёрым в страхе сглотнула ком в горле и перед ней сейчас пронеслись все данные с карты, где у неё еле набиралась сумма свыше ста тысяч. Как она попросит у мужа миллион и даже не сможет назвать причину. — Дамочка, долларов, конечно, — посмеялся Хёнвон уже обычным голосом, а Ёрым трудно было воспринимать что-то после того, как во всеуслышание озвучили сумму, равную всем её драгоценностям и брендовым платьям. Она жила всё это время слишком скромно по меркам светского общества, пыталась отличаться и привнести в семью мужа никем не понятые простоту и добродушие, хоть и не являлась таковой. Она боялась лишиться всех предоставленных ей благ, что никогда не позволяла себе ничего лишнего, опозорившего бы мужа. Она делала вид, будто была идеальной именно для этого дня. Естественно, как и все виновные, Ёрым подозревала, что Чжухон обо всём узнает и всё разрушит. Как я уже упоминал, Ёрым с нетерпением ждала дня, когда сможет искренне возненавидеть доброту бывшего и плюнуть ему в лицо, ведь у неё была уверенность, что по большому счету ей всё сойдёт с рук. Чжухон никогда не опустился бы до шантажа с деньгами. Чжухон никогда не подставил бы её. Возможно, припугнул бы, но Чжухон был человеком чести и ценил прошлое. Сейчас она с трудом осознавала безвыходность своего положения. Ёрым в жизни не достать таких денег и в жизни не вернуть потом ни уважения мужа, ни положения в обществе. Вот, что было её семьёй, и она, как никто другой, знала, что узы между членами семьи слишком хрупки. От жалости к себе Ёрым закрыла лицо ладонями и пыталась вызвать слёзы, которые всё не шли. Её лицо тупо исказилось в ужасе от понимания, но не было ни грамма сострадания к Чжухону, который мучился от ненависти к себе за то, что позволил потерять их общего сына. Сильнее тря глаза, она лишь размазала тушь по щекам и выглядела ещё безжалостнее с черными кругами, и эта безжалостная женщина была способна на любую глупость, называемая бессовестностью. Пусть в народе это называлось глупостью, Чжухон называл свои чувства совестью. Он был уверен в их неприкосновенности и твёрдо стоял на ногах, несмотря на то, что всё, во что он искренне верил, обрушивалось на него снежным комом и поглощал в тьму. В особенности это касалось сестры, так долго скрывавшей от него жизнь сына; а ещё женщины, которую он так долго и преданно любил. — Прости. Всего лишь раз, Чжухон, и то ради тебя, — оправдывалась Чживон, но Чжухон и слышать её не желал. Он был занят распаковкой своей дорожной сумки, подбиранием выпавших ручек с пола и самокопанием. «Где он ошибся?» — вот, что мучило его. — Я солгала тебе и только тебе на пользу. Ради тебя я это сделала! — Какая польза от этой лжи мне? Я потерял сына и был уверен, что это моя вина, так какая с этого польза мне? — не удержался от едкого высказывания Чжухон, с требовательным видом обернувшись к сестре с самым безжалостным взглядом, от которого леденела душа. Чживон вздрогнула и отшатнулась, но Чжухон не обратил внимание на испуганное лицо сестры, злясь на неё ещё больше. — Я хотела, чтобы тебя с той женщиной ничего не связывало, — как можно тише сказала она с обидой. — Поздравляю, у тебя всё получилось, нуна. Она хотела избавиться от меня, а ты — от неё, но мои чувства, жизнь моего сына для вас не имели никакого значения. Вы оба думали только о себе. — Пожалуйста, Чжухон, не говори так. Я жалею. Ты не представляешь, что я испытывала всё это время, когда ты не знал про Минхёка. — Его зовут даже не Минхёк. Его отец не я, а тётя не ты, поэтому убирайся. Ли бросил обратно на пол всю свою имеющуюся одежду и, схватив сестру за локоть, толкнул к входной двери. — Чжухон? — Чживон непонимающе перевела взгляд с лица брата на его ладонь и обратно, не осознавая, что её и в самом деле хотят выгнать — не просто наказать. — Убирайся и никогда не приходи ко мне. Ты мне больше не сестра. — Чжухон! — вырвался истеричный крик Ким, но её брат уже открыл для неё дверь и выкинул сумку-клатч, с которой заявлялась к нему Чживон днём. Всё не должно было заходить так далеко, и Ким Чживон не должна была терять брата из-за одной этой ошибки, но ненависть в его глазах только сильнее ранило и разбивало его сердце. Он нисколько не жалел, крепко стискивая в ладони её кисть, и отзывался о ней, словно говорил с преступником с улицы. — Пожалуйста, не совершай глупостей. Ты же пожалеешь. — Я жалею лишь о том, что ты моя сестра, — разрезал её без ножа Ли-младший и заперся на ключ. Вечерние новости, шедшие на государственном канале и громко оповещавшие все последние события в стране, не способны были помочь Хону успокоиться, но служили маяком блёклого лучика из иного мира, где плохо у всех. Говорили также о нашествии саранчи в Кёнгидо в начале декабря, о выходе нового смартфона Самсунг и грандиозной благотворительной вечеринке семьи Хан, произведшая фурор на высшее общество и на простой народ. Последнее особенно привлекло внимание разбитого на миллионы частичек Чжухона, битый час разбиравшего сумку, в которой особо ничего-то и не было. Он то складывал вещи обратно, то раскладывал их на полу с чувством бессилия и безвыходности. Увидев на экране сына, уже совсем повзрослевшего и такого опрятного, говорящего на английском лучше самих носителей, у него на глаза навернулись слёзы: то ли от гордости, то ли от любви. Оба этих чувства он не мог выразить публично и не мог даже похвалить. — My stunning and shining mommy and daddy, happy anniversary. I love you. — Не переусердствуйте в своей ненависти, — сказал Чжухон Минхёку, и какую оказывается глупость сморозил. Разве это возможно, когда тебя так ранили и забрали твой мир? — Ты забрал у меня Хёну! Из-за тебя рухнул мой мир! У Чжухона не было шанса увидеть первые шаги Мингюна. Не было возможности услышать его первое «баба» и даже ни единой возможности обнять его. Ему приходилось мечтать и жить этими мечтами, дышать и вдыхать в себя только то, что кидали ему касками, и ведь их у него выхватили. Больше ничего не осталось, потому что трудно, когда рушится мир, в котором ты жил, но ещё тяжелее, когда — мир, который ты не успел достроить. — Оплати счет, — услышал Чжухон, когда поднёс телефон к уху, смахнув влево входящий звонок. — О чем вы? — не надо было и думать, чтобы догадаться, что на том проводе разговаривал в меру пьяный Минхёк. Ни на какую встречу с Чангюном он не поехал. Ему нужно было выпить, чтобы набраться смелости и позвонить Чжухону, что он и смог после первого же стакана Лонг-Айленда. — Из-за тебя у меня порвана губа и синяк на щеке. — Вы же сами полезли драться. — Если бы ты не вмешался, Вонджин бы меня довёл до комы и оплатил больничные счета, но раз ты решил поиграть в супергероя, неси ответственность за своё спасение. — Где вы? Вы снова пьяный? — Нет, — получив удовлетворительный ответ, Чжухон бросил трубку, не дожидаясь очередного бреда журналиста. Ему нужно было время подумать о своей жизни, но Минхёк набрал заученный номер снова и снова прождал не меньше десяти гудков, пока не получил ответ: — Чего вам? — Я выпил и не могу ходить. Приезжай и доведи до дома. — Вы говорите слишком внятно для пьяного. Ли снова скинул звонок, надеясь в этот раз отвертеться от чувства вины за сломленные жизни, но Минхёк вновь напомнил о себе уже сообщением. Открыв диалог, Чжухон прочитал название бара и время, за которое ему надо было там появиться, иначе Минхёк сядет за руль и умрёт. Я не шутил — Минхёк так и написал Чжухону, напуская лишнюю драму в ещё даже не образовавшуюся дружбу. Совсем как прежде. Даже если не было машины, отношений и причины.

***

Чжухон сожалел, что когда-то связался с Минхёком. Об этом говорили недовольное выражение его лица, ругательства, сыпавшиеся с его уст, и горячий телефон, взрывающийся от сообщений Минхёка. Да, мой друг умел надоедать, но ему было всё также больно, как пять лет назад, а Чжухон нуждался в передышке. Бар лишь служил для них местом встречи, но когда Чжухон подошёл по адресу, то он уже закрывался, и сотрудники убирали зал, а Минхёк полулежал на бордюре у дороги, оперевшись на дорожный столб. — Почему вы тут лежите? — Чжухон аккуратно поднял голову Мина с неудобного положения и заставил того взглянуть на себя. Минхёку было далеко до полного беспамятства, поэтому он всё слишком хорошо понимал, и взгляд у него был чистый, что сразу выдавали притворство. — Ты поздно, — напомнил Минхёк и внятная речь тоже подозрительно намекали на трезвость журналиста. — Я вызову такси и поедешь домой, — сам себе сказал Чжухон. Минхёк на это ответил своей молчаливой тирадой, гневно выхватив у того телефон. — Я не хочу домой. — Тогда переночуй в мотеле. — Я не хочу в мотель. — И куда ты хочешь? — К тебе. Внезапное и наглое признание ввело Чжухона в ступор. Он не был готов к таким переменам в их общении, но деваться было некуда, и Минхёк назло снова разлёгся на земле, привлекая внимание окружающих. — Ладно, вставай. Я живу не так далеко. — Вообще-то далеко, — резво вскочил Минхёк на ноги и, не удержавшись на них, обеими ладонями облокотился на плечи Чжухона. Его длинные пальцы оказались в опасной близости к шее Хона, откуда он мог сорвать несколько волосинок для ДНК-анализа Мингюна. Собственно, ради этого Мин и устроил весь этот спектакль, но, оказавшись к Ли лицом к лицу, его завлекли форменные губы Чжухона, безмолвно замкнувшиеся в линию. Вгоняя их в угол драматизма, как в паршивом корейском кино, рядом проехала машина на высокой скорости, и Чжухон толкнул себя в объятия Минхёка. Жилистые руки бывшего моряка обхватили Мина за талию, а тёплая широкая грудь отгородила его от дорожной суеты. Минхёк, оказывается, забыл ощущение объятий. То, какими спасающими они являются, в зависимости от того, кто тянет вам свои руки. — Некоторым воспоминаниям не суждено стереться, Ли Минхёк-щи. Ещё дыхание порой бывает нежным, совсем как в детстве, когда мама наклоняется над твоим лицом и просит встать к завтраку. Даже если это Ли Чжухон дышит Мину в макушку и делит с ним кислород. — И некоторым словам не суждено быть сказанными, Минхёк-щи. «Если не выйдешь, можешь считать, что нет больше Минхёка» вместо «Если не выйдешь, можешь считать, что нет больше Минхёка и Хёну». «Почему не со мной? Разве я тебе не дороже?» вместо «Почему не с Хёнджон? Ты же с ней даже на горшок вместе ходишь!». И, конечно же, «Я люблю тебя» вместо «Ты меня вообще любил?». — А некоторым людям не суждено вернуться. Вам пора принять потерю своего мира и начать строить новый. Если переусердствуете в своей ненависти к себе, то не сможете ненавидеть меня. — Кто разрешал тебе обнимать меня? — ответил через некоторое время Минхёк, но не спешил разрывать с ним связь, возникшее в этом чувственном телесном касании. Ему нравилось тепло, разливавшееся по всей плоти от прикосновения Ли Чжухона, ведь, по правде говоря, его пальто не спасало от холода внутри и служило защитой лишь от сеульского морозного ветра. Зима в его сердце не отступало с того апрельского дня ни на шаг, а в эту минуту будто бы и первые сосульки растаяли. — Также не ищи со мной встреч. Эти чувства только будут мешать тебе.