Пластиковый пёс сказал

хэ-эй, привет. Лунный фонарик на небе усыпан блёстками-звёздочками, и Рыжий вдыхает запах тающей зимы. Нежный такой, ласковый. Мамин февраль. Беглый взгляд в отражение витрины — ну и пугало же ты. Смотреть больше не хочется. Снежинки (белоснежные монетки) льются по воздуху, без звона капают на ресницы, путаются в бровях. На языке почему-то вкус корицы, сахара и яблок, запечённых в меду. Рыжий закрывает глаза. Позволяет себе отдышаться от бесконечной суеты, блокируя боль в позвоночнике, высекая из сознания все синяки и царапины. Их нет. Рыжий чист. Выбелен лёгким снегопадом, и никто не испортит его сгнившими руками. Острая резь в горле всё портит. Но лучше не обращать внимания. Мелочь же. По пути домой он покупает апельсины и баночку с джемом. Её сверкающая обёртка отбивает свет разноцветных лампочек, которые украшают улицы. Красиво. Блеск стреляет в глаз Рыжего, сужая его зрачок и опаляя светлую радужку. Он терпеть не может этот вкус. Киви — гадость, но двум знакомым людям почему-то нравится. я никогда в детстве не играл в прятки. Двадцать три — столько раз за последний месяц Рыжий запрещал себе думать о чём-то (о ком-то?), кроме заработка. Он растирает в пальцах автобусный билетик. Раздирает мочку уха, скребя по крошечной серьге. Только, сука, не думает. ты слышишь меня? успеем сыграть, а? Дома мама вновь портит пирог, украшая его абсолютно безвкусными цветными шариками. Рыжий целует Линг в щёчку, улыбается ей. Берёт самую большую долю выпечки, догрызается до законсервированных абрикосов. Мелкие бусинки рассыпаются во рту. — Мне звонили из школы, сказали, что ты делаешь успехи в учёбе. — Ага. — Я так люблю тебя, солнышко. — И я тебя, мам. Пышное облако кольцевидных волос, морщинки, несимметричное лицо. Мо Линг, его мама, приятно познакомиться. Она вновь просит лечь спать пораньше, будто Рыжему пять. Хотел бы он очнуться ребёнком и осознать, что всё это — просто затянувшийся нехороший сон, но… Но. начинай считать, я исчезну, малыш. Он упорно отказывается принимать тот факт, что ему паршиво, что ему может быть больно. Подумать только. Смешно же. Он не сталь. Не ребёнок, даже не тот, кому кровью наплевали в душу. Он не в обиде. Он помнит, что Тяня здесь нет. Нигде — ни в его доме, ни в этом городе. И ему похуй. ты не найдёшь меня. Рыжий не понял в тот день, что Тянь так прощается с ним. Ему всё ещё иногда (в особо отвратительные ночи) кажется, что это одна из его ебанутых шуток, а сам Тянь пять месяцев просто не вылезает из своей будки-студии. Разлагается там, ликуя и лая от смеха, наслаждаясь растерянностью Рыжего. Аккумулятор в башке сдох в тот самый момент, когда он понял, что Тянь действительно ушёл. Пять — столько раз он раздирал костяшки на кулаках в приступе ярости на Тяня. Под удар попадали забор, мусорный бак и чьё-то бесящее лицо. даже не станешь искать, верно? Цзянь сказал тогда: «наш мальчик покинул нас, да? а у Чжаня кот сдох, как у тебя, да?». Рыжий рычал ответ, ёжась от айсберга в костях: «ага, они так делают, да-да-да». Покидают или подыхают. Одно и то же. Знакомая, однако, фраза, но лучше бы её поскорее забыть. Пора избавиться от всех ненужных тяневских вещей. Ведь это так просто, охуеть насколько легко, всего-то нужно начать с себя. Ноль — шанс, что Рыжий действительно когда-нибудь забудет тот день прощания. мне так жаль, что я не могу уйти с тобой. Ему запомнились три последних слова. Три слова, что пронзают мозжечок железным штырём, терзая расколовшийся череп. Три слова, отдающие отчаянием и фруктовой жвачкой. Три слова, которые пульсируют в висках, мерцают под веками каждую ночь. Три последних слова. я буду скучать. Как: ты будешь мучиться. Или: я, наверное, умру. Мама тихонько открывает дверь в его спальню, ласково смотрит, а затем выключает во всём доме свет. Лучше бы Хэ Тянь никогда не появлялся в его жизни. В любой человеческой жизни. Рыжий не сообразил даже отпрянуть тогда. Выругаться, выпутаться из рук, послать. Если бы он знал, что за этим днём пойдут несколько месяцев исчезновения, он бы не пришёл по первому: мне нужно тебе кое-что сказать, Шань, выйдешь на минуту, пожалуйста? И вышел же, как мудак к мудаку. Скрестил руки, проехался взглядом по всей роже, безнадёжно стараясь вычистить из себя всю гниль, всю тягу к Тяню. Получалось даже, и весьма успешно. А потом в лицо прилетело как из ебучего нёрф-пистолета. Потому что грёбаный Хэ обхватил его, заключив в свою медвежью хватку. Сгрёб под себя, прижался. И полилось всё то дерьмо про прятки, что грызёт Рыжего в кошмарах и наяву. Два — столько раз он дрочил просто на голос Тяня, и пять — на его рожу. Теперь он играет в прятки с самим собой, когда запускает пальцы под пижамные штаны. Его задача — истребить боль. И он справляется. Почти. Из комнаты Линг доносится писклявый смех из какого-то мультика; сейчас она точно не встанет с постели. Рыжий кусает ребро ладони. Предэякулят вяжет пальцы, в пластилиновом животе гавкают стыд и ползают руки Хэ Тяня. Мысли о нём выйдут боком через рёбра. Мозг нагревается, мараясь в хриплом дыхании, жаре и сперме. Рыжий кашляет, хлебая противный воздух, выворачиваясь наизнанку от презрения. Два — количество сломанных пальцев. От злости. Рыжий в тот раз здорово треснул в стену, разъебав кулак и дешёвое колечко, попав чётко в глаз на плакате. Стенка раскололась вместе с рукой. Мама удивилась ещё: «почему ты снял постер? разлюбил своих супергероев?» Он умывается на ночь, шуршит по полкам, нащупывает тайную пачку сигарет. Стоит чуточку во тьме, прислонившись к окну и зарывшись в волосы. Как ему не думать о Тяне с озлобленностью пса, сорвавшегося с цепи? Хочется закричать в довольное, но исчезнувшее лицо: «как мне перестать думать о тебе с фальшивой ненавистью, как сделать так, чтобы ты хотя бы не снился мне, Хэ Тянь?». Почему он вообще должен о нём думать? Ну да, дрочит иногда. Что с того? Голод сосёт у желудка. Питаться дымом, сигаретами и смрадом зажигалок входит в привычку. Рыжий распахивает окно (медленно, чтобы мама даже не шелохнулась), цепляется за трубу и ветку, жмёт её, будто лапу друга, лезет и спрыгивает вниз. Ниже просто некуда. Он не знает, зачем выползает покурить каждую ночь. Надеется, может. Чё уже врать-то. Ждёт чего-то, как в тех фильмах с высоким из-за соплей рейтингом, ходит от остановки до остановки, скребёт носком кроссовка по столбу. Приваливается к фонарю и смотрит, как летят пушистые тарелочки снега. Ага, забыть можно. Да, это не так просто, но шанс есть. И — нет, не переболит. В грудном разломе плещется осадок от каждого невысказанного «привет», и «где ты», и «я вообще-то тоже умею скучать». Девяносто девять — процент, при котором Рыжий не сможет сдержать кулак, если увидит ту самую паршивую ухмылку. Действительно ударит же. Не побоится испортить, сдавит колебания в пластиковых руках. Может быть. От сигарет тошнит уже. Колёсико больше не крутится, заело. А Рыжего заебало это всё: болото вопросов, косые взгляды в школе, расхлябанные шнурки (вечно дерёт их от нервов, не замечая). Ему просто интересно — что было не так и почему он ушёл? Что вообще за сучара Хэ Тянь? Исчез ведь, вильнув хвостом и проткнув живот Рыжего рогами. После всех этих касаний и слов, не оставив даже кусочка тепла, бросив его на корм собственным мыслям. А он только начал доверять. Дебил, ну. В мамином окне мигает гирлянда с розовыми лампочками, на стекле наклейка в виде новогоднего оленя. Линг и его окно украсила. Мама, что с неё взять. Рыжий вновь сжимает деревянную руку, словно прощается с тополем. Тихонько отодвигает лохматые шторы. И едва не сваливается вниз, вздрагивая, шугаясь включённого телевизора. Тумбочка сломалась (случайно, никто её не отпинывал), поэтому пришлось поставить пузатый телевизор около кровати. Рыжий каждое утро бьётся об него. И там, на полу, в царстве одеял, смятых футболок, зимних кофт и протёкших гелиевых ручек, совсем не по-королевски сидит Тянь. Горбится весь, ссутулясь. Смотрит что-то вырвиглазное для детей. Затылок подсвечен экраном, мрак сжирает остальные цвета. Тянь сидит в синей олимпийке, застёгнутой до подбородка, а профиль не выражает ни одной эмоции. Сплошной пепел без углей и искр. Из-под олимпийки выглядывают рукава белой рубашки. Тянь похож на небрежную, отвратительную, растерзанную утку. Глаза только рыбьи. С мультяшным отблеском. Слова срываются быстро: — Где тебя, блядь, носило всё это время? Тянь поворачивается так резко, что скрип его шеи напоминает треснувший пластик. Почему он пугается в его спальне? Что-то, похожее на ухмылку, вырубается на губах, мягко скользит из самого нутра. Под веками кошмарные вмятины синяков. Чёртово исчезновение неплохо потрепало его состояние. Если долго приглядываться, можно вовсе не узнать. Но голос тот же: — Привет. Ты почему без куртки? А Рыжий не слышит боль в его голосе: она почему-то звенит в собственном сердце. Почему без куртки? Неважно. Почему он ещё не месит его кулаками? — Да пошёл ты, ёбаный ублюдок. — Залезь для начала, не свались. Да я об это дерево каждую ночь скребу ладони в кровь, соскабливая незажившие ранки, как сука паршивая, и ты такой же. — Вали отсюда нахер. Снова. Рыжий, кажется, даже слышит, как в Тяне что-то разбивается. Что-то хрупкое, глубоко вросшее внутрь живота; то, что никогда не достаётся и никому не показывается. Нечаянно Рыжий нашёл в нём искренность и невзначай едва не уничтожил её. Типа… всё. Вот он здесь, напротив, рядом, коснуться можно. И Рыжий руку отгрызёт, если вдруг потянется к нему, к этой роже, к холодной молнии олимпийки. Потому нехуй теперь так делать. Как раньше, наверное, больше не получится. Никогда. Даже шутливое полудохлое объятие или случайное слово, выражающее заботу, равносильны убийству. Скорее медленному самоубийству, да плевать уже как-то. Апатичное: — Хочешь, чтобы я ушёл? — Хочу, чтобы ты прям щас объяснил мне всю ту хуйню, которая творится с тобой. Почти путаясь в выключенной гирлянде, Рыжий вваливается внутрь комнаты и скрещивает руки на груди. Тянь не двигается, не моргает. Едва ли дышит. Только взгляд съезжает от лица к животу, что открывается из-за задранной кофты. Глаза, будто собранные на сталелитейном заводе, вскрывают его не хуже, чем консервную банку. Выпотрошат, если спустя ещё ниже. Но ниже ведь просто некуда уже. Желудок Рыжего выворачивается весь. В принципе, если хорошенько изъебнуться и постараться, то можно сдержать тошноту. — Ну. Я слушаю. Тянь медленно сползает вниз по одеялу, что небрежно наброшено на кровать. Лениво подтягивает к себе лиловый плед с коровами. Заторможенный, сломанный какой-то весь. Пиздили его, что ли? Свет от телевизора оттачивает скулы, которые выражены настолько ярко, что первая мысль пробивает голову: он голодал. — Просто дела. — Просто, блядь, дела? Ты чё пришёл сюда, а? Мультики посмотреть? — Ты против? Рыжему под дыхалку прилетает. Неужели из-за этой сволочи он бился головой по плитке в душе, ломая мозг над причиной его ухода? Вспоминал каждую брошенную фразу ради… этого? Чтобы услышать про ёбаные дела? А Тяня вроде не смущает кипящая смесь оттенков на его лице. Шаневские уши малиновые, жгучие. Они жалят крапивой. Давненько Рыжий не краснел не из-за стыда, в который Тянь его вгоняет колышком, а от собачьей злобы. Розовая пена польётся сквозь дёсна, если он не остынет.  — Эй, — растягивает Тянь, зарываясь в лохматые нитки пледа. — Не грусти. — Я щас похож на грустного? — У меня ведь день рождения. «Я прекрасно помню», а вслух резкое и до кислоты токсичное: — Подарка нет, уж извини, не вспомнилось. Тянь улыбается той самой вельзевульской ухмылкой, которой можно факел зажечь. Они оба знают, какой подарок в этот день самый лучший. Побыть рядом. Немного. — Долго стоять будешь? — Это моя комната, — перерубает Рыжий. — Ой-ой. Постоянно забываю. — У тебя в школе проблемы начнутся. Тянь отвечает просто, без интереса: — Как будто кого-то из нас это волнует. Его мясо сгниёт из-за иллюзорных пуль в желудке. Взгляд Тяня стреляет почти без остановок, без жалости. Бах – по разбитым губам, бах — и в лоб, бах, бах, бах. Поток не прерывается, даже когда Рыжий тоже начинает пялиться, вкладывая в ответочку всю накопившуюся горечь злости и отвращения. Подними руку и вмажь, не думай, тупо бей. И почему-то — ну почему, нахуй? — он не может. Не в силах вынести на треснувших плечах эту ненависть. Он не атлант, а плечи раскололись, они больше не расправляются. Потому что облегчение катается по венам: Тянь живой. Четыре месяца абсолютного молчания тревожило не переставая, ведь Тянь просто не мог так обидеться, психануть. Не мог же, верно? Не в его духе. Месть к лицу подлецу, все дела. Срались они часто, собачились ежедневно, и Рыжий думал, что они оба привыкли к давке и оскорблениям. Потому что он — да, он привык. Да, да, он рычал на автомате, но постепенно подпускал ближе к себе, давая слабину, поддаваясь. Лаял и подставлялся под руку. А затем — тишина. Ни одного сообщения в три ночи с предложением покурить, ни шанса увидеться, подраться и спросить: так какого хуя, Хэ Тянь? Ни малейшего намёка. Был, и всё: испарился. Мажористая сучара потому что. В белой, плохо отстиранной рубашке и с бесконечно напряжённой усталостью во всём, что в нём есть. Зато теперь сидит здесь, как фальшивый фокусник среди кучи мягких вещей. Вот-вот достанет из слипшегося рта кролика. Рыжий сердито требует чего-нибудь хотя бы для начала: — Да чё случилось-то? — Можно переночевать у тебя? — Обнаглел, а, — цокает и пережёвывает искренне вспыхнувшее негодование. Мало кто так открыто уходит от вопросов. Но это же Хэ Тянь, ему всё можно. — Просто пошли меня нахуй, чтобы я ничё не спрашивал, раз ты такой дохуя закрытый. Или: просто дай мне повод сейчас набить твоё лицо, чтобы тебя аж скосило. — Я… потом. Лучше потом, серьёзно. Вся соль в кривой позе. То ли так больно, что выпрямиться не может, то ли поставил мобильный на вибрацию, проглотил, потом позвонил — и сидит теперь, ловит кайф. Не видно ни одного желтеющего синяка. Но Рыжий не зря закалялся в подпольных боях, от него не скрыть ни царапинки. — Я могу и под твоим окном поспать. Ага, щас: так легко не отделаться. Рыжий замечает, что олимпийка, застёгнутая до самой глотки, это единственная более-менее тёплая вещь на нём. Господи, да что с этим ублюдком не так? Что творится с ним? Неужели Рыжий не заслужил хотя бы крошечную звёздочку информации? Рыжий не верит ему больше так, как это было раньше. Он осознаёт, что вера в человека и вера человеку — вещи разные, порой не совместимые. Понимает, что Тянь зверски хорош в боях и словесных перепалках, верит, что он сможет дать отпор брату и даже наорать на отца. Но не соскочит ли он, вновь оставив Рыжего задыхаться в болоте? Такая чудесная ложь: вера. Маме можно, папе можно было, Тяню — теперь нет. Рыжий спрашивает грубо, отрывисто: — Ты вернулся насовсем? — Вроде как, — ведёт плечом Тянь, утопая в коровах на лиловом пледе. Это немножко (совсем чуть-чуть) мило. Не настолько, конечно, чтобы падать в ноги и лезть к ширинке. Так, подержаться за руки. Рыжий неспешно, боясь спугнуть то ли его, то ли себя, стягивает прокуренную кофту. Ищет пульт. Или пульс, хуй знает. Он не смотрит на развалившегося Тяня, даже головой не ведёт: прислушивается к комнате мамы, не спит ли она. Чует, как чужой взгляд гладит его щёку. Раздражается, потому что нельзя так. Неужели этот дебил правда не понимает? Сталелитейные глаза аккуратно молят об объятиях, и руки Тяня, избитые в хлам и цепляющиеся за одеяло, хоть и лежат на месте, но безостановочно льнут к рыжему затылку. Но он не позволит себе вляпаться в это дерьмо ещё раз. Даст ночлег, а потом с пинка отправит на улицу. Говорит тихо, упираясь взглядом в тёмные лампочки гирлянды: — Зайди через дверь, пусть мать расстелит тебе на диване. И прекрати так улыбаться, словно зарезал кого-то. Я принесу чистую футболку. Да-да, ту, из хлопка. Может, Рыжий даже подарит ему баночку вкусного джема на день рождения. Утром, если мама позволит остаться на ночь. И Линг, разумеется, с радостью разрешает. Она только спрашивает тихонько: «Так что всё же приключилось с нашим Хэ Тянем?».