Пластиковый пёс сказал

Самая страшная рана та, которую сначала не замечаешь. Колется под рёбрами, ну и ладненько — так, царапина. Не умрёшь. А потом вдруг оказывается, что нихрена не ссадина. Это истерзанный живот, сплошь покрытый шрамами, весь вывернутый наизнанку, заливающийся кровью. И уже гниёт, потому что, ха-ха, просто не заметил. Банальный вопрос: когда Рыжего успело так распилить? Насквозь же прошло. До надломленных костей и лёгких. — Хоть пожри чего-нибудь. Мама вчера пирог приготовила. С абрикосами. От чистоты взгляда Тяня в желудке что-то лопается. Он просто стоит и слушает, как Рыжий молча кричит. Тишина между ними напрягается, вот-вот готовая свернуться в пружину, сорваться, отскочить в ебальник. А затем мир вовсе затихает. Даже вода из крана капает немножко тише. Потому что Тянь меланхолично, но с густой примесью мольбы говорит: — Увидимся в школе, ладно? Рыжий говорит сквозь зубы: — Иди уже отсюда, идиот. В другое утро (и непременно в той жизни) Тянь всего себя бы отдал, лишь бы Рыжий самостоятельно сделал первый шаг и предложил остаться. Лишь бы попросил задержаться с ним чуточку дольше. Позавтракать вместе, позалипать в телик, поиграть в марблс или карты. Помолчать. А сейчас валит, как от морока. Зато хоть выспался. Придурок. Рыжий быстренько закрывает дверь за отутюженным лицом. Сволочь. От Тяня остаётся только диван с аккуратно сложенным в угол одеялом. И Рыжий ворошит его, сминает в лохматый комок. Бросает в шкаф — надо же, — со злостью. Бесится, потому что чуйкой оборотня понимает: что-то не так. Намёка на того Тяня, к которому он привык, не найти, его просто нет. Тварина. Этот Тянь не знаком. Как новенький паук на потолке: жить не мешает, а раздражает само его существование. Сука. Но что не так с Рыжим? Он представляет кривущую лестницу, что изъедена червями вперемешку с грибами и плесенью, и себя, весело-задорно съезжающего нахуй вниз. Легче не становится. Зато получается выплюнуть позитивную ухмылку. Ведь пробитое дно — это так смешно. Для разнообразия можно сигануть вниз головой, кому сдались ступеньки. Выходить через час. Чтобы убить время и не задеть рассудок, он отвлекается на телевизор. Сейчас просто нужно что-то посмотреть, иначе всё, крышка. Рыжий садится на пол, откидывается головой на кровать, бьёт по пульту до того момента, пока батарейки не начинают работать. Переключает — жизнь акул, переключает — слащавое шоу, переключает вновь — что-то детское. Он не любитель мультфильмов, за него неплохо справляется мама. На экране мигают яркие рожи тех персонажей, на которых ночью пялился Тянь. И Рыжий с треском лупит по кнопке, вырубая телевизор. Отбрасывает пульт под стол. Закрывается руками. Стонет неслышное: да почему это вообще происходит? Четыре месяца тишины. Ноябрь, декабрь, январь и испорченный февраль. Четыре месяца, переполненных взволнованными одноклассниками, сбитыми руками и тревожным маминым: что случилось? Как четыре стадии — отрицание, лютейшая ненависть, принятие, нафантазированное безразличие. Ещё чуть-чуть, и Тянь перестал бы сниться. Ещё маленький миг, и мама бы ни о чём не спрашивала. Ещё крупица, и Рыжий перестал бы себя обманывать. Рыжий проглаживает рукава школьной рубашки, завязывает отстиранные шнурки. Лямка рюкзака прожигает плечо. Внутри почти пусто, только сигареты, энергетик, сэндвич и одна тетрадь на все уроки. Ручку попросит.  Февральский снег затопил цветы, на нём блестят следы бездомных собак. Улицы пусты, школа набита. Скоро прозвенит звонок. Вот бы не успеть. Озябший Рыжий засовывает руки в карманы брюк, чтобы не морозиться, прикусывает шнурок тёплой куртки. Уши наверняка малиновые. Он натягивает шапку пониже, чтоб ветер не скрёб черепушку изнутри. — Хе-е-ей, э-эй, — долетает до него сахарно-улыбчивое. Выбешивающее. Раскрасневшийся Цзянь в зимнем пальто напоминает девчонку. Мех наверняка на ощупь приятный, как его волосы. И пахнет он ужасом диабетика — зубодробительной сладостью. Во рту красный леденец, Цзянь вытаскивает его с противным звуком, добавляет весёлое: — Ты выглядишь иначе. Что-то случи… — Чё прикопался? — Оки-доки, не изменился, теперь я тебя признал, — улыбается нагло, поэтому кажется, что невинно. — Короче. Предки Чжаня уезжают на денёк-другой, мы хотим устроить ночёвку. Честно: вряд ли Чжань в курсе, что они в принципе хоть что-то планируют. — …ну так что? Придёшь? — А? Я? — как-то искренне (туповато) переспрашивает Рыжий. Добавляет небрежно: — Нет. — Ну приходи-и-и, рыжуля. — Дела. В мозг стреляет понимание: он говорит это таким же тоном, каким Тянь соврал ему ночью. Ёбаные дела, которые, возможно, даже не существуют. Цзянь бесстрашно цепляется за ремешок на шаневском рюкзаке. — Руки, — рычит он. — Не уберу, хоть ты тресни. Соглашайся. — Да бля, подумаю. — Вопрос жизни и денег, Мо Гуань… ого! Голос Цзяня непривычно изламывается этим удивлённым «ого». Рыжему не надо поворачиваться. Он замёрзшей кожей чувствует молчаливо кричащий источник его изумления. Тянь выплывает откуда-то слева, из-за стрёмных деревьев, появляется предельно естественно, аж до подозрительного. Это так… привычно. Будто правда совпадение. Нет, обрывает Рыжий, раньше он никогда не появлялся рядом случайно. Никогда. Он повторяет это слово несколько раз, считая его тибетской мантрой, цепляясь за него, как умирающий ребёнок. Но многое ведь могло измениться за столько месяцев. Рыжий, к примеру, разучился не замирать, как дебил. А Тянь спокойный. Заломивший лапы за голову, сканирующий, анализирующий, но не доходящий даже до сотой результата. Никакой, в общем. Никакущий. — Господи, я правда его вижу? — Цзянь тычет Рыжего в плечо, прося поддержки, но абсолютно не нуждаясь в ней. — Хэ Тянь! Привет-приве-ет. Ты жив, вау. У Цзяня есть странная привычка тянуть слова. И повторять их, и говорить вообще. — Привет, Цзянь. — Заебали говорить: привет. Тянь вдруг удивлённо моргает, замечая оранжевую макушку и вишнёвую мочку уха, вылезшую из-под шапки. А Рыжий — всё. Тупо всё. Труп. Потому что Тянь его сначала не увидел. Тянь, который находил его везде, где только можно; Тянь, который угадывал каждую мысль и знал, где искать; Тянь, который вечно вкалывал спокойствие на самый максимум, чтобы выглядеть так, будто не поджидал, не следил, чтобы выглядеть нормальным. Сейчас Тянь его просто не увидел. В двадцатке-то жалких сантиметров. Не заметил в упор. Как давно раны на животе загноились, если Рыжий упустил эту убийственную мелочь? — Привет, малыш. Даже ответная злоба в глотке застревает, настолько Рыжий… да что это вообще за чувство? У него нет названия. — Классненько, что мы все опаздываем в школу, но Чжань грозится побить меня, если я не прибегу в класс. Нервотрёпку устрою потом. Так и знай, Хэ Тянь! Тянь смотрит на Рыжего прямо, без тени былого интимного подтекста. Нихуя в этом взгляде нет. Сплошь и рядом в блеске его глаз разочарование дохлой рыбы. Ночная нежность — по которой Рыжий, блядь, так скучал, — выветрилась. Осталась в окурке, вогнанном в пепельницу. Спряталась. И росток веры, которому Рыжий даже не пытался противиться, тлеет под сталью тяжёлых, но до ужаса пустых глаз. — Какие-то вы странные. Иногда Цзянь невероятно сексуален. Так говорят девчонки из класса, видевшие его пьяным. С бутылочкой белого вина, алый, горячий, он любит лежать на плече Чжаня, втыкать в потолок и убирать волосы со лба. С любого лба. Он становится мягким и проницательным. Утром Цзянь не пил, но Рыжий свернёт ему когда-нибудь шею за ненужную цепкость. Потому что сахарный голос грызёт мозг: — С вами обоими чё-то не так. — Всё в порядке, — Тянь отвечает быстрее, чем Рыжий успевает прорычать такую же ложь. Их взгляды сталкиваются в секундной бойне. Сталь и кусок затвердевшего мёда. Рыжий продолжает молча кричать: «но ты ведь наверняка слышишь меня, идиот, так скажи кому-нибудь, что с тобой не так». Тянь ушёл мудаком. Парнем, который не тратил себя на фальшивые улыбки, получал всё, что хотел, и ставил мир перед собой на колени. Блатной перец, знающий, что он охуенный. Щелчок пальцев, и на его голову опускали вылизанную корону. Одно слово, и следом за короной полировали белые кроссовки — желательно языком, с содой и кремом для обуви, да побыстрее, пожалуйста. Когда Тянь медленно вскрывал свои карты (тузы — неудивительно), другие вскрывали вены. Все тащились по такому ублюдку. Жаждали достичь того же, что дышало и росло в нём с рождения. Он просто делал то, что считал выгодным для себя, пока все его хотели. А вернулся Тянь склизким, апатичным, бессильным сгустком мутной усталости. Короче, хуй пойми чем. И Рыжий просто не знает, что делать. Пора перестать хватать его за руки и не мешать? Сдаваться или нет? — Когда ты вернулся в студию? Тянь хрустит снежинками. Под ботинками остаётся чавкающая слякоть: скоро март. — Утром. И не врёт же, сука. Ночь провёл в доме Мо, а зубы отбеливал уже в своей будке. — Как ты, Шань? — интересуется Тянь. Спрашивает вдруг, невзначай. Так резко и привычно, что колени прошивает лёгкая судорога. Вздрогнув всем телом, Рыжий щерится: — Отвянь. Когда ты дышишь, ты не очень. — О, — ухмыляется он (сбрасывая с плеч тонну мыслительного груза, возвращаясь обратно), — заткнёшь мне рот? — Сломать могу. Голос петардой взрывается перед носом: — Я не против, если это кто-нибудь сделает; будет хорошо, если рука окажется твоей. — Бля. И это ты называешь «в порядке»? Внутри живота бочка с тротилом, и она вот-вот взорвётся. — Ребят, — несмело встревает Цзянь. А Тяню плевать уже. Он поджимает губы, неторопливо сводя брови к переносице. У Рыжего всё стучит внутри, и голова пухнет от бесконечного: ну же, давай, возвращай себя в родную шкуру мудака. Тяню не нужна забота. Ему нужны эмоции. Кто как не Рыжий способен с пинка дать ему по печени, пробить «солнышко», схватить за загривок и порвать губы, чтоб помучить искусственным дыханием. — Всё ведь хорошо, Шань. Тянь говорит так неаккуратно, чтобы раздраконить зверя в Шане, который не спал ночами, сидел на энергетиках, жевал горькие фильтры сигарет. Строил вокруг себя крепкий дом, отключая все эмоции, вырывая провода. Он пробуждает Шаня, который скрывался так долго, что уже позабыл: от кого, куда и зачем бежит. И ему, падле такой, удаётся. Он без усилий сбивает все тормоза своим волшебным щелчком пальцев. И бочка лопается. — Ведёшь себя так, словно замочил кого-то и теперь нихуя не знаешь, чё делать, — в его груди барахлит заведённый двигатель. Тянь смотрит на Рыжего со вскипающим интересом. — Уйди ещё раз, только нахрен. Если не можешь держать себя в руках или попросить помощи, вали отсюда. Нахрен, слышишь? Н-а-х-р-е-н. Не доставай простых смертных. Давай! Свали опять! Никому и ничего не говори, пусть сидят и давятся догадками, пусть, блядь, залипают в потолок, думая о том, что сказали, а чё сказать не успели. Уходи, если настолько паршивый уёбок, всем плевать. Мне теперь плевать. Голос-бензопила звучит неожиданно серьёзно: — Тебе-то плевать? — Ща плюну в ебало для подтверждения. — Я так скучал. — А я, — …чё, чё, чё он там вякнул, — тебя ненавижу. Просто, блядь, терпеть не могу. Ты невыносим. Всё в тебе противно, что аж блевать тянет. — Ты хоть раз приходил ко мне в студию? — Нет. И не лжёт даже. Туда приходил Цзянь, а возвращался с полным отчётом, начиная с восхитительных фикусов на входе и заканчивая восторженным: «у них там гигантский аквариум в холле!» — Приходи завтра. Пожалуйста. — Да пошёл ты, мудло. А под горлом рвёт и дребезжит бензопила. Щёки пылают, Рыжий рассеяно смотрит по сторонам, пытаясь отыскать побелевшего Цзяня. — Он ушёл, когда ты пару раз послал меня нахрен. — Отлично, просто, блядь, прекрасно. Тянь вдруг оказывается ближе, чем минуту (час или столетие) назад. Сначала неясно даже: ближе своим телом или душой? Все девчонки поголовно тащатся по его росту. А Рыжего, разумеется, это напрягает. Единственным человеком, что обгонял его в росте и мог пялиться на него, как на жертву, был Змей. Но только был. Ведь Тянь выглядит хуже, гораздо страшнее. Потому что не знаешь, какие мысли у него гниют там, в голове. Тянь вдруг расплывается в знакомой (бог ты мой, так похоже) улыбке: — Ты знаешь, что кричишь? Представить себе не можешь, насколько хорошо знаю. Вслух отчуждённое: — Ты знал несколько месяцев назад, что сделаешь мне хуёво? Знал, что постоянно так делаешь? Почему они это не прекратили? Разойтись, поплакать в подушку, полежать на плече у мамы. И всё, хватит. Стоп. Почему Рыжий сам не поставил на Тяне крест в тот самый день, когда всё понял? Нет ответа. Медицинская карта Мо Гуань Шаня: неврастеник (плюсик), долбоёб (плюсик), преданный изголодавшийся мальчик без мозга (плюсик), мамина радость (плюсик), пуля для Хэ Тяня (железный-железный плюсик). Он чувствует, как Тянь едва сдерживает себя. Глаза темнеют, из-за чего стальная радужка загорается ярче. Улыбки больше нет. Рыжий признаётся, что ему немножко больно не видеть её, даже самую поганую и противную, от которой он слепнет. Но раз начал, пора бы и добить. Потому что действительно хватит. Он ведь не ребёнок, переживёт как-нибудь. — Ну? Чё стоишь? Хочешь меня ударить, а? Поцеловать? — нет, он не мог это сказать, даже не думал об этом. — Давай. Только пасть я тебе быстренько скошу вбок. — Ты невероятен. Банальный вопрос: почему Рыжий даже не вздрагивает, когда Тянь рывком тянет его к себе? Они врезаются друг в друга. Щека к раскалённой скуле, веснушчатая ладонь под клетью ледяных пальцев. Крепко. И очень-очень тихо. Рыжий понятия не имеет, как зимой он умудряется ощутить на языке запах апрельской весны и подснежников. Утро на вкус совсем как Тянь: страшное, тревожное, но тёплое. И воздух нагрет кислой жвачкой. Отутюженное лицо разглаживается. Даже слышно, как Тянь улыбается: мягко, мирно и тихонько. Словно они в безопасности. А голос снижается до мурчания котёнка: — Всё в тебе так, как нужно. Пожалуйста, оставайся таким же придурковатым. — Отпусти. — Ещё чуть-чуть. Чудно́: у Рыжего ничего не болит. Боль, кажется, та ещё крыса: сбежала. Как и честность с самим собой. Такого быть не может — чтобы четыре месяца раздражения вспыхнули при первом же касании. При живом объятии. Будь Тянь той же дохлой рыбёшкой, Рыжий вмазал бы ему не задумываясь. Но… Растление логики происходит так некстати. — Всё, хватит. Нужна дрель, изолента, шуруповёрт и гвозди, чтобы удержать Тяня от улыбки. Выглядит Рыжий, мягко говоря, до паршивого ужасно, как из могилы вылез. А удар в печень и руки Тяня — самое крепкое, что появлялось в его жизни. Он напуган. Реально боится. Потому что Тянь обязательно вернётся к состоянию роборыбы с искрящимся из-за шрамов брюхом. Рыжий против воли действует осторожно. Пихает его плечом в грудь, да побольнее, покрасивее. Чешет под шапкой, следом — за ухом. Замечает, что под расстёгнутой курткой Тяня его футболка. Ну та белая, из хлопка. — Чтоб вернул её. — Я постираю, а ты приходи, забирай. — Вернёшь сам. Я не собираюсь бегать, как псина, туда-сюда. Рыжий разворачивается и бредёт в школу, слушая, как позади него с хрустом ломаются февральские снежинки. Уверяет себя, что не хочет видеть студию. Под дробовиком не зайдёт туда.  А Тянь принимает маленькое поражение. И ему, разумеется, не стыдно проиграть.        

***

Рыжий жуёт сэндвич с ветчиной и скребёт кроссовком ножку стола. Серенькая столовка угнетает. Хорошо, что Линг порой балует его завтраками в школу. Она почему-то переживала, что её сына (ага, именно его, Рыжего) будут дразнить, но большинство лишь мечтало о такой же матери, другая часть людей помалкивала, об иной крошечной части он предпочитает не вспоминать. Его мама… добрая. Набитая поролоном и перьями из взорвавшейся подушки. Порой Рыжий жалеет, что не пошёл в неё, а весь врос в своего отца. Он пьёт бурду из бумажного стаканчика, когда на другой стороне стола появляется Чжань с подносом. Рыжий изламывает брови: — Места нет? — Занято? — невозмутимо интересуется он. — Да не. Сиди. Расправив острые плечи, Чжань шуршит пакетиком из-под сэндвича с рыбой, кусает хлеб. Медленно и размеренно. А Рыжий по инерции морщится. Рыба — это самое отвратительное, что существует в мире. Тем более, если она выпотрошена, разрезана на маленькие куски и спрятана под листьями салата. В башке сразу рисунок растерзанного Тяня. Он ведь ёбаная робоподобная акула без хвоста, но с клыкастой пастью. Щёлкнет и перекусит шею, ай. — Вот вы где! Эх. Обед безнадёжно испорчен. Рыжий раскатывает рукава рубашки, заталкивает еду в контейнер, пока радостный Цзянь приземляется рядом с Чжанем. Счастье готово через кожу вытечь. Ему что, кто-то отсосал по-быстрому в туалете? — Он, — белая ладонь направлена в лицо рассвирепевшего Рыжего, — согласен прийти. Чжань искренне удивляется: — Правда? — Он меня заебал, — признаётся Рыжий, устало массируя переносицу. Цзянь — жёсткий чертополох. Вцепился намертво, и не найти, куда именно укусил. Он доставал Рыжего в классе, на стадионе, около школьного забора, кашляя от дыма сигарет. А теперь и до столовки добрался. Рыжему придётся вывернуть рюкзак, чтобы вытащить все записки с просьбами-угрозами прийти на вечеринку. Цзянь обещал вырезать пару открыток в форме сердец и попросить любую девочку передать их тому вредному хулигану Мо. Назойливость действует эффективно. Но веселее будет, если Рыжий психанёт и начистит довольную рожу этой колючки. — Я приготовлю печенюшки. — Нет, — спокойно говорит Чжань, распечатывая упакованное розовое яблоко. — Ты меня не остановишь, — Цзянь смело вооружается аргументами: — Значит так, я возьму тесто, орешки и твою сестру, и всё получится вкусно. Музло выбирает Чжань. Слушайте! — идея вспыхивает в ярких, как ток, глазах. — Давайте создадим беседу. Хм-хм, «февральские котятки», как вам? — Тошнит, — говорит Рыжий. — Злюка, — прищуривается Цзянь, тычет по экрану мобильного, быстро-быстро. — Так. Так, так, та-ак. Вот и всё. Рыжий удивлённо кривит лицо. — Откуда ты знаешь мой номер? — Хэ Тянь дал. О! Хэ Тянь! Позовём. — Он вернулся? — недоверчиво, но с неизменным спокойствием спрашивает Чжань. — Ты чё, дурачок? Вся школа гудит об этом. А, ты всё равно никогда не слушаешь, — Цзянь крошит хлеб из недоеденного сэндвича Чжаня. Его бубнёж вылетает моментально: — Мы виделись утром, он опаздывал и явно был не в духе. Директор затащил его в кабинет, как только увидел. Зовёт отца или брата в школу, но Хэ Тянь ни в какую. Думаю, он не на море отдыхал. Рыжик, ты видел, как он стоит? Опирается на правую ногу, будто левую ломали так, что она плохо срослась. Цзянь не только чертополох, но и ёбаный генератор паники. Рыжий сжимает кулак под столом, выцеживая: — Мне плевать, я не смотрел. — Короче, с левой чё-то не так. Уж мои-то глазёнки не промах. Трубочка, вставленная в банку из-под сока, темнеет, когда по ней струится манговая жидкость. Рыжий тупо наблюдает, как Цзянь пьёт. И отключается. Соскабливает из памяти последние встречи с Тянем, вспоминает. Подумаешь — гематомы и скрип рёбер, у нормальных пацанов разломы в порядке вещей. Плевать, с кем мажорчик поцапался (наверняка не один раз). Бывает. Дерьмо случается, особенно когда приходит время вылезти из будки-студии на четыре месяца. Не нырять же теперь к нему в штаны с проверкой. — Рыжуля, когда ты сидишь с такой кислой миной, — Цзянь картинно хмурится и тычет в сторону треснувшей раковины, — дети не могут даже водички попить. Боятся. — Он думает, — просто вставляет Чжань, — не мешай. — Так сексуа-ально… Чжань действует быстро и чётко: щелчок по вздёрнутому носу Цзяня, подзатыльник, серьёзное: — Не мешай. — Ладно-ладно, понял! Больше не бей так. Рыжий разглаживает морщину на лбу, борясь с желанием побиться затылком о бетон. Он разжимает кулак. Хочет, чтобы наступила тишина. Бесконечная, нужная. Зачем так соскребать ёбаные макароны с тарелки, если можно вылизать дно и не париться? Как псы, как дикари. Только не мешать Рыжему закапывать себя в чёрное болото мыслей. Зачем школьнику есть аккуратно, если потом он пойдёт выбивать из неудачников кровные монеты? Зачем девочке громко говорить по сотовому, если она никому не сдалась? Зачем Тянь заходит в столовую? Ответ один: чтобы спасти Рыжего. Потому что в обшарпанных стенах молниеносно воцаряется тишина. Тянь заходит внутрь умирающим королём, тормозит (почти не перестаёт идти чёртовой величественной походкой). Ищет. Рыжий таращится. Откровенно лижет его взглядом. Тянь совсем как дохлый, сбитый машиной зверь – снаружи только немного дорожной пыльцы, пока внутри плещется красочное месиво из спрессованных органов и крови. И когда он находит Рыжего, его зрачки тут же становятся шире. Цзянь уже весело машет ему, мигая всем телом и приглашая сесть рядом. Тянь даже не задумывается, нужно ли ему вновь связываться с ними, — сразу тащится к их столику. Заваливается рядом, прикрывая воспалённые веки. Колено невзначай утыкается в бедро Рыжего: насколько широко Тянь расставляет ноги. Какие же длинные, сука, ноги. Он кивает Чжаню: — Привет. И улыбается. Помоги им всем господи, как же это похоже на его прежнюю ухмылку. Не отличить от оригинала. Рыжий хочет верить в неё и, конечно, не верит ни в один напряжённый мускул. — Проблемы? — интересуется Чжань. Тянь раскачивается на стуле, проезжаясь коленом по всей ноге кипящего Рыжего. — Все просят пригласить моего брата или отца, но они оба не собираются приходить. Из-за расширенных зрачков плохо видно, насколько всё хреново у него в глазах: там шлак, пропитанный сетью капилляров. Ужас, короче. С одним тонким просветом. И лишь тогда, когда под взгляд попадает вишнёвая щека Рыжего. — Где ты был, Хэ Тянь? Чжань замахивается механически, на автопилоте, потому что не любит, когда Цзянь в первую секунду задаёт такие вопросы. Но — останавливается. Вопрос ведь выплюнул Рыжий. Тянь неторопливо гоняет глазами по его волосам и побелевшим костяшкам пальцев. Лениво качается. А его голос схож с бензопилой, и Рыжий понимает, почему всё его тело перерублено на куски. — Путешествовал с отцом. — Так, блядь, долго? — Так, блядь, долго. Свирепея от безысходности, Рыжий давит на ладони, оставляя розовые полумесяцы ногтей. Рычит: — Как же ты бесишь. — Почему ты не можешь помолчать и подождать немного? — Чё? — искренне спрашивает он, едва не задыхается от раздражения. — Почему? Тебе ответить коротко или с кулака? — Пацаны, харе, — молит Цзянь, натирая салфеткой пятно пролитого сока. — Дай мне самому разобраться в этом, — Тянь смотрит волком, одичавшим зверем, что не успел переварить проглоченного целиком ягнёнка. — Да пожалуйста. Ну давай, разбирайся теперь. Сам. Он фыркает. Старается избавиться от злости, потому что ему должно быть по барабану, с чем там предстоит разбираться Тяню в одиночку. Подумаешь, дружили, ага, всего-то. Подумаешь, порой их знатно переёбывало при встречах. Подумаешь, целовались однажды. — Сам-то не можешь, — врывается Цзянь, упорно стараясь балансировать на балке ссоры и не дать всем свалиться ещё ниже, чем можно. — Тебе ж шестнадцать, ты не несёшь за себя полную ответственность. — Мне семнадцать. — Так у тебя был день рождения? И ты молчал? Чжань! У нас есть причина не набухиваться от балды, и мы позовём её, чтобы отпраздновать! Хэ Тянь, ты приглашён на ночёвку. Сегодня. Без отказов, с одеялком и чем-нибудь вкусным, чтоб пожрать. Буду я, Чжань и рыжуля. Точно-точно, ща в беседу добавлю… — Не, я пас, — Рыжий поднимается из-за стола под почти обиженный взгляд Цзяня. Не, хватит. Надоело. Знал ведь, что и Тяня в конце концов додумается позвать, нужно было сразу развернуться и уйти. Свалить. Исчезнуть в доме. Повторить трюк и отправиться с мамой в путешествие по кинофильмам. Тянь цепляется за его запястье так ловко, что руку прошивает боль. Истерично дёргающийся нерв завязывается в локте, телепортируется и остаётся звоном в пальцах. Рыжий выдёргивает ладонь — это даже удаётся. Но Тянь берёт выше, хватает его за рубашку, рывком притягивает к себе. Ему приходится привстать, скрипнув стулом, чтобы приблизиться и сжечь мочку уха: — Так боишься моей компании? Рыжий не двигается. Смотрит на его ноги, с тупым чувством безысходности замечая вылезший из-под спортивных штанов бинт. Прямо там, на щиколотках, вперемешку с лейкопластырями. — Отвали. Так боюсь не тебя, а того, что начну ненавидеть ещё сильнее. Он продолжает строить вокруг себя за́мок из недоверия, неприязни и страха заново втянуться в этот мусор. Протянуть руку и позволить затащить глубоко в землю. А потом вновь остаться одному. Сидеть, как дебил, с грязью во рту и с эфемерным теплом в засохшей ладони. Уж лучше под клетью дома и в объятиях мамы. — Не беги от меня, пожалуйста, — говорит Тянь тихо. — Я знаю, что не оправдываю доверия. — Сумасшедший интеллект. Браво. — Послушай. Рыжий со злостью выпутывается, видя, как на них пялятся все. Не просто Цзянь и Чжань. Все. Может, даже, ёбаный мир. — Послушай, — повторяет Тянь. — Я знаю, о чём ты думаешь. Всё ещё знаю. Думаешь, что я мудло, которому плевать, который не ценит ничего. Считаешь, что я многое тебе не рассказываю. Ты думаешь, что я далеко от тебя? Но от других я ещё дальше. И ты прекрасно знаешь это. Слова — как кровь из заражённой глотки: — Пожалуйста, хватит. — Что? — Хватит быть таким ублюдком. Дай мне спокойно ненавидеть тебя и не париться вообще. Хватит, блядь. Рыжий молит об этом, пока со всех ног бежит со школы в свою ракушку. Во имя отца, и сына, и святого духа — дай мне достроить дом, затаиться, подождать, пока ты исчезнешь вновь. Дай сорвать бечёвку с шеи, отвязаться от тебя. Свыкнуться с тем, что ты настоящий мудак, с которым я не хочу иметь ничего общего: ни слов, ни касаний, ни поцелуев. Не забирай последнее, чтобы потом не организовывать похороны одному из нас. Я не пластик и не хрусталь, но тоже могу разбиться, хрустнуть. Сдохнуть. Дай мне отдохнуть. Убери руки и уйди, не ломай позвоночник голосом-бензопилой. Пожалуйста. Хватит.