Пластиковый пёс сказал

Когда Шэ Ли сказал: ‘твой бойфренд снова вернулся, как он не сдох ещё, а кто кому отсосал первым?’ — понадобилось шесть одноклассников, чтобы оттащить Рыжего от его глотки. Шэ Ли принимает антидепрессант (амитриптилин), антипсихотик (оланзапин) и снотворное (феназепам). Съехал с катушек, видимо. Понедельник испорчен, как мамин пирог на любой праздник. — Директор сказал, что не хочет портить тебе будущее, — Линг гладит его щёчку, пытается улыбнуться, — ты ведь у меня делаешь успехи в школе. Поэтому он попросил посадить тебя под домашний арест. Так что... сделай уроки к моему возвращению, Мо Гуань Шань. Цыц! К моему приходу! Она отвыкла от его избитой рожи. Отвыкла от звонков со школы и от предков, чьи дети попадали под его кулаки и пластмассовые пальцы. К хорошему ребёнку быстро привязываешься. Рыжий тоже отвык от Тяня, но он не жалуется. Бесполезно же, ну. — Ладно, мам. У Линг кремовая нежность рук. — И не дерись мне больше. Чего как маленький? Сегодня её смена с двух часов, но она случайно задерживается дома, пока шаманит над разрезом поперёк вены на руке. Ли — та ещё змея. Острая, поганая. И ножи у него повсюду, может, даже под ядовитым языком. Рыжий не заметил, когда запястье оказалось рассечённым. Он бил без остановки. Как говорил отец: ‘дают – бери, бьют – бей в ответ и сильнее’. Не до чувств, короче, было. — Куплю тебе печенек в виде медвежат. — Мам. — Ну что, глупый мой? — Спасибо. Мягкие объятия по-детски добрые, наивные даже. А Рыжий не против. Ему так противно и гадко, потому что вчера мама плакала над грустным фильмом. Потому что Тянь не вернул футболку. Потому что котятки в коробке, которых недавно подкинули им под дверь, оказались невылизанными и сдохшими. Потому что Тянь снова не пришёл в школу. — Пока. — Пока, дурачок. Эх, мама. Из перьев и хлопка. Даже хорошенько отругать не в состоянии: с прикладыванием кулачков и руганью. Рыжий не стал бы противиться. Зажмурился бы только. Мама закалывает волосы оранжевым ‘крабиком’ и целует на прощание в сливовый синяк. Рыжий скребёт по бинту, пока раздумывает над задачей по алгебре. Он отучил себя кусать ручки и мять в руке листы (бумажные шарики так успокаивают), но сбитые пальцы жаждут что-нибудь разрушить. Вскрыть бинт, затем подёргать разрезанную вену. Чтобы мама вернулась и залатала его ещё разочек. Как она умеет. С заботой и любовью ко всему самому дебильному, что в нём есть. Ему не нужны проблемы в школе. Всё было хорошо. Замечательно, спокойно. Хорошо. Он тщательно выполнял каждую работу, не курил в туалете, пропускал все взгляды ёбаного Шэ Ли. Абстрагировался. Мама так радовалась, когда он наскрёб на свою первую высокую оценку. Кексики купила. Банановые, в виде цыплят. Нет ничего лучше её искристого смеха с примесью писклого покалывания в милейшем ‘ха-ха’. И вот, пожалуйста, — Рыжий облажался. Да так глупо, нереалистично. Он сам охуел, он реально не ожидал, что кинется на очевидный крючок. Клюнул же, полез драться. И у директора они с Шэ Ли, не сговариваясь, плели что-то тупое, вялое, а Рыжий не замечал, что всё портится и что у него рубашка в собственной крови. Хотя розовые змеиные сопли тоже присутствовали. И всё из-за ёбаного Хэ Тяня, который даже не пришёл сегодня в школу. Забавно, ага. Такой смешной прокол. Он вздрагивает, когда в окно врезается птичка. Под конец зимы они совсем звереют: грызут засохшую строительную пену и воруют шнурки от ботинок, оставшиеся на улице. Повеситься там все решили, что ли. Рыжий скрипит ножкой стула, когда елозит по нему. Сверху, на кофту с динозавриком, накидывает ещё и одеяльце. Вписывает в домашку неправильный ответ, как птица врезается второй раз. — Вот же сука. Рыжий хрустит позвоночником, зло откидывает гелевую ручку. Как-то раз мама разгоняла птиц метёлкой. Живой отец ещё сказал тогда: ‘теперь садись и лети мне за сигаретами’. Что ж, сами напросились. Когда птица лопается, влетая в третий раз, Рыжий отгоняет все мысли об апокалипсисе и липнет к окну. И — пиздец. Вместо птичек внизу стоит сосредоточенный Тянь с горстью камней в ладони. Без перчаток, кстати. Вспомнишь дерьмо, и вот оно: стоит и мягко лыбится. — Ты чё творишь, идиотина? — Тебя зову, — он очищает руку, дует на замёрзшие пальцы, греется. — Привет. Выглядит он... ярко. Сияет весь, будто не солнце, а целое светило. Довольный и мурлыкающий. Наверняка ледяной. — У тебя есть ёбаный телефон, ты мог мне позвонить. Телефон. Позвонить. Уловил, не? — Ты не возьмёшь, — зрачки становятся шире. — О, я ведь снова залезть могу. — Нет. — Да. — Нет, бля, не можешь. — Давай так: пока я держу тебя за руки, ты перестаёшь дуться и материться на меня. — Во-первых, — яростно начинает Рыжий, наблюдая, как русалочья тень карабкается по тополю, — ты меня не держишь, во-вторых... ‘ты ведь убьёшь меня, и твой магшот будет отвратительным, потому что я убью тебя первым‘. ‘ты дебил’. ‘ну не навернись только, ладно?’ — Во-вторых? — переспрашивает Тянь, раздирая ладони о заалевшую кору. — Пошёл ты. Сдувается, не надувшись, и где-то пищит мамино ‘ха-ха’. Тянь похож на ломаную линейку с покрасневшими лапами. Что за удивительное волшебство — бесить людей, пока нет рядом, но стоит ему появиться, как Рыжий по щелчку завязывает бешенство в мешок с трупами и скидывает на мыслительную свалку? — Выглядишь паршиво, — рычит Рыжий, пряча забинтованную руку за спину. И врёт ведь. Таким искрящимся от блеска Тянь был, кажется, столетие назад. Когда ещё не уходил из этого мира. Когда не знал, как больно отлеплять пластырь от по-настоящему жуткой раны. — Что бы ты загадал на свой день рождения? — Сдохнуть, — язвит Рыжий прежде, чем успевает переварить вопрос. — А чё? Куртку хоть сними. На батарею всё. Как засрал её? — У тебя ведь весной день рождения? Рыжий стоит в игрушечном ступоре секунды три, думая, сколько же они общаются. Кажется, то самое столетие, хотя на деле не больше года. Странно. Они раньше так часто (сука, нет) бывали вместе, что Рыжий знал (блядство) чуть ли не всех его зверей. Даже нерождённых. — Ну. Допустим. — А когда конкретно? — Да бля, какая разница? Чё привязался? — Ну надо. Куртка Тяня скулит, с рукавов склизко капает на ковёр. Ладонь подозрительно долго торчит в кармане. Полный радости и гнили, Тянь смотрит и дышит, и Рыжий не знает, что важнее: что он смотрит с эмоциями или что хотя бы дышит. Ладно. Ладно, хорошо. Пора бы тоже научиться этой фишке — дышать. — Первого марта. Доволен? — То есть завтра? — Да чё за дебильные вопросы, а? Календарь видел? Завтра оно, завтра. Тянь раздевается так красиво, что Рыжий аж камешком в глотке давится. Не может поверить, что засмотрелся. Отворачивается, пока вишня цветёт на горячих щеках, оттачивая свежий синяк. Скрещивает руки на груди. Тянь сбрасывает куртку на стул, по-блядски игнорируя батарею, косится на тетрадь и гелевую ручку: — Ты что, уроки делал? — Ты сегодня в экстрасенсы заделался? — Так, — он стреляет взглядом по выброшенной куртке. Потом магическим образом (и с хромой ногой) телепортируется, оказываясь прямо перед носом Рыжего. Высокий, сука. Дурманит майским лесом и болотом из кедра. — Я хотел... а что с твоим лицом? — Неважно. Подрался, — говорит-плюётся, добавляет свирепее, резче: — Вообще неважно. Не парься. Это, блядь, вообще тебя не касается. Вообще. Слышишь, бля? А когда мат срывается пружиной, Тянь аккуратно хватает его за локти. Ведёт лапы по ним, тащит руки из-за спины замершего Рыжего, — и замирает сам. Бинт леденеет под тяневским взглядом. И тупое ‘пока я держу тебя за руки – всё, наверное, хорошо’ — не срабатывает. — Что это? — Это — не твоё... — Кто? Рыжий высвобождается из рук с грацией обдолбанной псины, но назад не отходит. — Знаешь, я заебался говорить тебе, куда не надо лезть. Хватит, а. Тянь едва держится от хуй-пойми-чего-там, потому что знает — Рыжий не скажет, пока во рту греется пистолет. Хоть заламывай руки и бей о раковину. Не добьётся ничего, только могилу выкопает. Одноместную, но для обоих, с сырым одеяльцем из червей и земли. Он хрустит косточками на запястье, ведёт плечом. Электрически дышит в себя. — Ладно, — просто соглашается Тянь, и по сужающимся зрачкам видно, как ему это, сука, сложно даётся. — Не полезу, пока сам не расскажешь. — Класс, спасибо, бля. Чё пришёл-то? Блеск вновь красит железную радужку, и губы раскалываются — ого, — искренней улыбкой. Выглядит хотя бы приятно, но только частично. Вторая часть чуточку пугает. — Ты, видимо, так замотался с уроками, что забыл совсем про меня. Я же обещал тебе футболку. Он хлопает по тающей куртке, вытаскивает чёрную футболку, сложенную напополам и сверкающую запахом леса. Рыжий с ходу понимает, что она тяневская. А Тянь знает, что он понимает это. Лыбится, протягивает её. Воришка. Крысиный вор без совести. И Рыжий зачем-то подыгрывает, забирая холодную футболку из пальцев. — Ага. Спасибо, — он уменьшается под почему-то тёплым взглядом Тяня. Тому будто ласка прогрызла глазницу, затем поселилась там, чтобы смотреть на всех свысока. — Обратно по-человечески выйдешь или через окно полезешь? Звучит многозначительное: — О, — и Тянь, кажется, на секундочку теряется. Стоит, не соображая, что ответить. Рыжему остаётся отвесить ему пинка и проводить до оконной рамы. Под кофтой с рубиновым динозавриком колется неловкая, ненужная вина. Превращает рёбра в стекло, чтобы можно было похрустеть под кинофильм, потому что между ними горит хуёвейшая драма на свете. Как в сопливой опере. Мама была бы в восторге. — Через окно быстрее, — говорит Тянь. Одевается торопливо, и это больше не кажется красивым. Простенько. Обычно. Пихает себя в пухлую нетёплую вещь, обувает ботинки, оставленные на уличной стороне подоконника. Рука прощается с тополем, и Рыжий только тогда свешивается с окна, язвит: — Эй, чучело. Налазился? Хочешь порубиться во что-нибудь? Или там домашку поделать, не знаю. Тянь, конечно, хочет. Улыбается, вдруг сваливается с дерева, обдирая ладони, мартышкой карабкается обратно. Чтобы оттащить Рыжего от Шэ Ли, нужно было шесть крепких одноклассников. Чтобы стащить цепь с шеи Рыжего, понадобится, наверное, одна зубочистка. Вот только мама забыла (‘ха-ха’) её купить.                    — Ты ужасный игрок, малыш. — Я, бля, просто не старался. Телик с подключенной приставкой моргает, пиликает, вокруг разложены тетради, две банки из-под содовой и тёплые пледы. Тянь таращится на экран не мигая, не давая и шанса на лёгкую победу. Точно машина. И глаза у него адовые, вскрывающие, достающие из-под земли, исподтишка. Согретый, с набитым животом (апельсины, куриный суп, яблочная газировка). Рядом. А Рыжий в его футболке, и лес вместо комнаты то и дело мелькает перед глазами. — Хочешь, я встречу твой день рождения с тобой? — Я не отмечаю, — лениво увиливает Рыжий. А сам потихоньку соскабливает с себя это убогое (частое) превращение в труп. Они ведь не друзья, чтобы сыпать такими предложениями. Больше не друзья. Рыжий ещё сам понять не может, что происходит. Ну да, рубятся в игры. Иногда тащат одежду друг друга. Возвращаются на привычный круг, пытаясь не держаться за руки. Чё уж теперь обманываться — оба не впутывают в свои проблемы. Тянь просто говорит об отце и брате, Рыжий о маме и домашних несчастьях. Не для жалости, не для помощи. Просто так. Это сближает. Оттапливает их. — А что так? Я могу постараться испечь торт. — Боже, нет. — Ты сомневаешься в моих способностях? — Да ты яичницу на ровном месте палишь, что уж о ебучем тортике говорить. Тянь откидывает джойстик, обхватывает за шею (не мартышка — истинная горилла), вкручивает-вдавливает кулак в ёжик проржавевшей макушки. Не больно, а щекотно. Лёд рук впитывается в затылок, приятно покалывает. Рыжий давится воздухом, пока бьёт (на, получай за всё, мудло ты бесящее) в ответ, бьёт в горячую бочину. Они дурачатся немного, и Рыжий смеётся. И Тянь не окостеневает, не замирает, как дебилы-одноклассники на любое действие со стороны Рыжего. Может, его сердце учащается. Не более. Он не вводит в смущённую ненависть, как девчонки уебанским: ‘ой, ты умеешь смеяться?’ Да, блядь, умеет. Он же человек, если вдруг кто-то ещё не заметил. Цзянь, к примеру, смеётся в ответ. Чжань не шарахается, потому что для него это тоже нормально. А Тянь просто любит его улыбку, и всё. Не вытравишь. — Справлю, если будешь в школу ходить. — О, какой противный жук. Рыжий не умеет дружить, и Тянь, оказывается, тоже. Они бодаются. Щелчок, и тупо валяются в руках друг друга. Молча и тихо, как в гробу. Рыжий признаётся себе, что, вроде как, по-настоящему скучал по этому долбаному Тяню. По тому ублюдку, в чью шею он может уткнуться, забыться, исчезнуть ненадолго и ото всех. Он врезается носом в плечо, яростно пахнущее миром и маем. Лежит, забывая хмуриться. Тянь улыбается незаметно, но это всегда чувствуется. Лезет обниматься, потихоньку цепляется за всего Рыжего, как липучка, как ёбаная паутина. Тёплый из-за многочисленных пледов и одного маленького касания Рыжего — к боку. Рыжий дёргается от руки Тяня, случайно царапнувшей его поясницу. — Испугался? — Ещё чего. — Тебе же жарко. Снимешь кофту? И взгляд: а я рядышком буду, погляжу. — Ещё чего, — повторяет Рыжий, сглатывая тот проклятый камешек в живот, — какой же ты всё-таки пидор. — Ой, — угольные брови дёргаются, потому что Тянь сдерживает смех (похожий на эхо от гвоздей, упавших в колодец). — Вижу, ты не отстаёшь от меня, малыш. Синяки выглядят по-пидорски. — Ага, щас, это твои патлы пидорские. Он хватается за отросший (сантиметров пять) клок, дерёт его на себя. Тянь не морщится даже. Тогда Рыжий до зубов вооружается пылким раздражением и тащит волосы со всех сторон и во все стороны. Разлохмачивает. И драконит зверя, голодно облизывающегося в потеплевших глазах. Тянь валит его с необыкновенной, сука, лёгкостью, и Рыжий жалеет, что когда-то притронулся к сигаретам. Дыхалка гудит. Голос-бензопила зацикливается: — А теперь испугался? — Смирись, что я, блядь, не боюсь тебя. ‘по крайней мере очень не хочу’. Ему жарко и чуточку жутко, но отцовское серьёзное: ‘дают – бери...’ загорается под мозжечком зелёной лампочкой. Лучше бы это оказались просто птицы. Но Тянь теперь здесь. Сверху, как король, заломивший руки Рыжего, придавивший к половицам, к воздуху, к грёбаному себе. Наглый и бессовестный, потому что Рыжий (само собой) разрешает. Кто кого ещё берёт? Джинсы трутся о спортивные штаны, когда Тянь ёрзает-елозит-ершится, словно котяра, словно просит: обними, обними, обними. А у Рыжего крышу сносит от этого движения. Отрывает начисто. Половина черепушки отслаивается и взлетает, оставляя изуродованного мертвеца под грудой чужого — паучьего — тела. Ответная реакция (потереться, как бездомная мокрая псина) клокочет под спортивками, меж бёдер. Зудит, чешется. Стоит. Тянь весь сочится корявой нежностью, убитой лаской, стрёмной попыткой сделать хоть что-нибудь аккуратно, неспешно. Ластится и ломается. Нитки на черепе тоже трещат, и башка с визгом отлетает. — Бля, — дышит Тянь. — Бля, — соглашается Шань. Синяк пульсирует, кожа Рыжего мерцает, когда Тянь просто наваливается, просто касается, просто гладит. Умножь на три и на ноль, — получится нечто нерешаемое, как та задачка по алгебре. Тянь прислоняется ртом к его челюсти, а у Рыжего мысли гниют: ‘зачем ты ушёл, а, мудак ты, зачем покинул меня, если любил, зачем бросил, ведь это всё случилось бы намного-намного раньше, хоть мне и было бы гораздо страшнее’. А чтобы оттащить пластиковые пальцы от рыжих волос, понадобится, наверное, весь танк и парочка вертолётов. — Я хочу поздравить тебя с днём рождения первым. Можно? — Да кто тебя остановит. В груди шумит мотор, заведённый с грубого пинка. Эти слова Тяня оказываются такими нужными. Правильными и тупыми. Потому что реально — никто его не остановит. И правило про сцепленные друг с другом руки срабатывает, потому что пока Рыжий мысленно держит его за ладошку, всё действительно хорошо. И весна наступает раньше положенного срока, когда Тянь утыкается в его щёку с кислым поцелуем. И маленькая история о маленьком доверии заканчивается пролитой спермой. А весь тот за́мок, который Рыжий строил, чтобы спрятаться от себя, Хэ Тяня и мира, сгорел дотла. Но пепелище — не могила. Это затвердевший холм, на который Рыжий медленно взбирается, обжигаясь остатками углей и искр. И оттуда, с высоты мерцающего холма, он будто прозревает. Потому что он открывает глаза. Потому что видит вселенную шире. Смотрит, как за сгоревшим костяком замка протягивает обожжённую лапу Тянь. И больше ни от кого не прячется.