Пластиковый пёс сказал

прощальный ноябрь, “23:40” Кажется, Тянь серьёзно облажался. Под рёбрами, где-то в пустом желудке, есть сгнившие поля скорби, тоскливое море и пепелище из засохших слёз. Но это только под костями. Снаружи — на побелевшем от усталости и я-блядь-должен-успеть лице, — горит тревога. Тянь в жизни так не боялся. По сути, это не конец. Совсем игрушечный апокалипсис. Мир не изменится, если Тяня здесь не будет, ничья жизнь не испортится, и никто не заплачет. Может, будет одно оранжевое исключение. Не более. По сути, старший Хэ вряд ли собирается убить своего сына. Помучить, довести до нервного тика и кошмаров (как хороший ужастик), втоптать в грязь при каждом сравнении с Чэном. Не более. По сути, Тяню не нужно никого видеть напоследок. Он помнит Шаня вдоль и поперёк (его бёдра, бледные бёдра с зубчатым отпечатком от резинки спортивок; красную башку; чудесную теплоту злых рук). Это бессмысленно. Потешить себя. Не более. И Тянь дико лажает, ошибаясь в каждом пункте. Но — плевать. Надо найти Шаня, разъебаться о его макушку и погибнуть с улыбкой. Этого более чем достаточно для счастливейшего финала. Отец сказал по телефону: «Собирай вещи, тебя заберут из студии в полночь. Мы уезжаем. Поэтому не опаздывай, Хэ Тянь». А Тянь не может вспомнить, как успел отправить бешеное: «мне нужно тебе кое-что сказать, Шань, выйдешь на минуту, пожалуйста?» Не помнит, как рванул, как завалился на лестнице, когда перестал мысленно кричать.  Он добежит. Телепортируется, если понадобится, тачку украдёт. Да что угодно. Снег порошком растекается по волосам, когда Тянь несётся по косым улочкам, перешагивает через котов и горбатых собак, спотыкается о расхлябанные шнурки. Полная луна смотрит на него, будто око огнедышащего желтоглазого дракона. И вместе с полями скорби горло дерёт ужас. я не успеваю. Тянь проносится мимо всего мира, которому он не нужен, но в котором хочет задержаться чуточку дольше. Этот мир, наглый и пахнущий тайдом, нужно просто обнять. Прижаться к нему, прилипнуть. А потом спрятаться от него в любой попавшийся грот, исчезнуть в какой-нибудь склизкой бухте. Притвориться дохлой рыбой и подождать, когда это станет правдой. но я хочу успеть. Отец до зубного скрежета и тяневской крови терпеть не может опоздания. Ещё больше он ненавидит тот факт, что кто-то может ослушаться. Тем более, если это, сука, младший сын. Крепкие руки оставляют кошмарные гематомы, а болеть Тянь не любит. Слишком часто он шатался по особняку Хэ болезненным ребёнком. Тянь готов выдержать всё ради Шаня, а его тело — нет. Нога бьётся о другую застывшую ногу, и Тянь вдруг хочет с хрипом рассмеяться. Потому что там, на остановке, около мигающего фонаря, курит озябший Шань. Он в одной тёплой кофте с рубиновым динозавриком. Видимо, ужинал с мамой, раз даже не переоделся во что-то более... шаневское. Такой милый в кофте. В их доме всегда холодно, Линг предлагала Тяню купить что-то подобное (лохматое и детское, хотя ему почти семнадцать). Он с улыбкой отказался, Шань не отвертелся. И стоит же теперь в ней, курит. Мозг закипает, когда Тянь осознаёт: он же специально пришёл к остановке, чтобы они быстрее встретились. И это, блядь, самое потрясающее осознание в его жизни. Шань, словно чувствуя, поворачивается к нему боком. По привычке хмурится. Уже издалека говорит: — Привет, идиот. У Тяня сердце вот-вот остановится. Он подбегает к нему, сгребает в медвежьи руки, немножко отрывает от земли. А по рыжим патлам струятся то ли звёзды, то ли мягчайшие снежинки. — Эй, бля, идиотина! Пусти! — Хэ-эй, привет, — Шань в охапке рук как в западне, Тянь врезается в его щёку губами, говорит быстро: — Послушай, прозвучит странно, но я никогда в детстве не играл в прятки. Ты слышишь меня? Успеем сыграть, а? Начинай считать, я исчезну, малыш, исчезну так, что ты не найдёшь меня. Ведь даже не станешь искать, верно? Мне так жаль, что я не могу уйти с тобой. Я боюсь. Сквозь одежду слышно, как бьётся само сердце мироздания — беспокойное сердце Мо Гуань Шаня. — Да чё с тобой? — Поиграем в снежки, когда я вернусь? Незначительная оговорка: он не знает, вернётся ли. Чэн однажды сказал, что этот момент, который переломит его позвоночник, обязательно наступит. Сказал: не перепутаешь. — Всё... нормально? — Я буду скучать. Очень. Вот, в принципе, и всё, что он хотел сказать. Шань яростно отталкивает его, и Тянь не может отличить шок от обычной агрессии на любое его действие. Он хватается за руку, цепляясь за холодную кофту, вертит запястье, смотрит на чужие часы. Следом лижет глазами Шаня. Запоминает. Каждый выученный контур, каждый изгиб, — всё в мозг, всё в копилку. — Пока, малыш. Покури и ложись спать. И последнее, что он слышит, когда убегает ото всех, это тихий щелчок зажигалки. кровавый декабрь, “23:30” — Я разочарован. Тянь не двигается. Кожа саднит, по телу плавно перетекает боль. Туда-сюда. Как пузыри перебитой лава-лампы. Странное чувство: будто настоящие руки вырвали, а эти неумело пришили какие-то дилетанты. — Я устал. — Я не давал тебе слова, — старший Хэ заваливается в кресло, аккуратно расслабляет галстук. Розетка около его головы нагревается вместе с утюгом. Сегодня он случайно помял рубашку, а завтра утром деловая встреча. Лучше готовиться с ночи.  — Ты хочешь спать? мечтаю. — Потерплю. — Ты понимаешь, как сильно я оскорблён твоей выходкой? — он неторопливо трёт раскрасневшееся веко. Время сливается с желейным ужасом. Тянь врастает в диван. Запутанный в дорогом шелковистом пледе, он спрашивает у призрака Шаня: «тебе бы это понравилось, или ты предпочитаешь шерсть с хлопком?» — Я не мог ничего поделать. — Мог, Тянь, — меланхолично (чтобы не заорать на весь номер) перерезает отец, расстёгивая крошечные пуговицы. — Если ещё хоть раз ты повторишь этот позор, то окажешься на улице в той одежде, в которой сидишь сейчас. Чтоб ты знал: Чэн никогда не проигрывал. Ещё недавно он хвалил Тяня. Протягивал семейный пряник, пряча за спиной плеть. Но почему-то вечное шаневское ‘ну ты и мудло, Хэ Тянь’ звучало лучше, чем редкое отцовское ‘молодец, сын’. — Я стану лучше, — просто говорит Тянь. Сегодня бойня вышла паршивой. Для Тяня, конечно, — зрители-то были в восторге. Короткостриженные мужчины пришли посмотреть на волшебных пойманных существ — на детишек богачей. Светловолосый ребёнок бегал около них, собирал деньги, быстренько записывал что-то в блокнот. Если бы лоб Тяня не кровоточил, может удалось бы увидеть, чем конкретно занимается мальчик. Если бы посиневший язык не опух — он бы поговорил с ним. А так плевать. Плевать далеко и кроваво. Он не может нормально сидеть. Кажется, сегодняшний перец отбил ему парочку органов. Завернул месиво в желудок и хорошенько отпинал — в красную пыль, в мясо, в долгожданный покой. Тянь умудрился отрубиться прямо на импровизированном ринге. ты бы назвал меня ёбаным шутом, но не смог бы даже рассмеяться. вытащи меня, а. по-братски. Почему Тянь должен любить отца? Почему, по словам старшего Хэ, обязан уважать его коллег? Детей коллег? Жён и любовниц коллег? Питомцев коллег? По его раздавленному мнению, все они — тупые дети. Их разум выпотрошенный, сгнивший. Они не задают вопрос ‘как’, для них всё ‘как-то’, не ‘кто’, а ‘кто-нибудь’. Боже, ну помоги согрешившему Тяню, он больше не в силах здесь находиться. сегодня я сам пожарил кофе, я хороший, шань, я теперь хороший? Номер отеля изящный, как ручка древнего чайного сервиза. Не блевануть бы кровью и внутренностями на прелестный ковёр. — Погладь мою рубашку. Тянь скрипит, когда поднимается. Без резкости закатывает рукава олимпийки, ломается весь, пока тащится к утюгу. Тот шипит, плюётся. Отец просто смотрит. Нависает над ним, хотя стоит в метре: в одной майке, гладко выбритый, холодный и жестокий. Красивый. Почти без морщин, потому что никогда не улыбается и не загорает на солнце. Пугает до усрачки. Единственной его любовью был Хэ Чэн, удачный отпрыск семейства. Сильный, талантливый, хладнокровный. А Тянь стал для Чэна толчком для тепла и заботы, Тянь неосознанно вынудил его начать что-то чувствовать. Меняться. Из ледышки — в человека. Тянь невольно стал барьером между отцом и Чэном, и когда пришло время выбирать, старший брат потянулся к младшему. Неудивительно, что отец может захотеть случайно его убить. — Только рубашку? Или... Отец (имя которого хочется забыть, истребить, утопить в болоте) хватает утюг с грацией барса. Затем придавливает полудохлого Тяня к стене. Забинтованного, сшитого, сдержавшего испуганный скулёж Тяня, младшего сына; того, кто украл у него Хэ Чэна из-под носа. Раскалённая поверхность утюга сжирает лоскут кожи на щиколотке. Тянь едва не заваливается, но отец подбивает его локтем. Держит за ворот, травит утюгом. Ждёт, пока Тянь подаст голос. Скалится. закрой уши, малыш, ты не должен слышать, как я кричу. Шаня рядом нет. И Тянь, утыкаясь в плечо папы, сжимается в судороге, стискивает его майку, рвано кричит, пока по ноге льётся кровавая лава. вот и всё. блеск. я не собираюсь убегать. теперь — нет. но потерплю, я потерплю, и это пройдёт. Хэ разжимает кулак, отрывает прилипший утюг. Тянь съезжает по стене магмой. На его лице горит испарина, и предсмертный вдох-выдох (вот бы он и правда умер тут) душит глотку. — Да, Тянь. Только рубашку. надеюсь, вместе с ушами ты закрыл глаза. пожалуйста, скажи: ты не смотрел ведь? Тянь следит за роскошной походкой отца (спина с копьём внутри, шаг опасный, а поступь серьёзная). Кашляет в кулак. Давит болезненные искры, лопающиеся перед глазами, витающие по номеру. Морок — старший Хэ, — исчезает за дверью, и только тогда Тянь начинает дышать. Медленно, вот так: туда-сюда. Как боль или пузыри лава-лампы. Чтобы не стошнило, ковёр-то всё ещё прелестный. Тянь прополаскивает ожог, промывает его чем-то едким, лекарственным. Тихонько вытаскивает себя из ванной комнаты (ну и пугало же ты в отражении), заторможенно разворачивает отцовскую рубашку. Она пахнет одеколоном, но одеколон — не тайд, который мама Шаня берёт по скидке. Тянь ненавидит эти злющие духи-колючки, напоминающие чертополох или кактус. Он так хочет, чтобы кто-нибудь (оранжевый и яро пахнущий тайдом) сказал: ‘полюбите, пожалуйста, ёбаного Тяня’. проклятый январь, “18:20” я больше не могу с тобой разговаривать. Каждое утро он спрашивает у призрака Шаня, нравится ли ему глазунья или как сварить этот чёртов капучино, как ему поступить и удрать от отца, куда лучше прицелиться кулаком, чтобы не сломать руку. А в этой бесконечной тишине воет одиночество. Тянь не выбирал страдания. Он, блядь, пытается, очень, очень, старается отыскать здесь, на этом пустыре, любой просвет. Кусочек звёздного покоя, за который можно зацепиться искривлёнными руками. Схватить его сбитыми пластиковыми ладонями. Прижаться к нему, как к подушке или одеяльцу. И — надо же, — единственным спасением Тяня становится пластмассовое: ‘привет, идиот’. Первая фраза последней встречи. Тянь прокручивает её часами, бережёт у сердца. Никому не отдаст. Никогда и никому не позволит услышать голос Шаня, окрашенный плохо скрытой радостью. Это его, только его, — и Тяню похуй, если кто-то тоже захочет крупицу голоса. — Неплохие удары, Тянь. — Спасибо, отец. — Но ты проиграл. Сегодня — без ужина. — Спасибо, отец. — Пожалуйста. мне нравится твоя кофта с динозавриком. У Тяня едет крыша. мне нравится, как пахнет твоя кофта с тем рубиновым динозавром. порошком, тобой и шампунем. У Тяня болит мозг и гниют мысли. мне нравится, как ты выглядишь в своей кофте с динозавриком. отдай. Тянь не позволяет себе понять, что ему нехорошо, что ему охуеть как плохо. Надо что-то делать. Решать, выкарабкиваться. Как Чэн вообще спасся? Для него тем самым рычажком стал маленький Тянь, а у самого Тяня нет в запасе ребёнка-пташки, которого нужно хранить и оберегать. Он один. Никого больше нет. Он бродячий пёс, которого надо застрелить. Тянь не выбирал мучения, не выдвигался в жертву. Просто родился. Просто убил маму и украл брата. Тянь запутался, сколько уже счетов на его жизни, за которое потихоньку приходится платить. То синяком, то сломанной костью, то выдранными лохмами. Пустяки. Волосы отрастут, а ещё одна мама из головы не вылезет, чем бы Тянь её не лечил. А тот светловолосый мальчик побрился, кстати. Может, хочет снова попытаться вырастить маму или сестрёнку. Мальчик записывает имена короткостриженных мужчин и на кого они делают ставки. Тянь как-то угостил его газировкой и едва не отпинал, чтобы выкрасть блокнот. Выкрал. И рассмеялся, когда узнал, сколько раз отец ставил на его победу. Целый ноль. Целое безрадостное нихуя. Тяню должно быть страшно, потому что он уверен в своей смерти. Но он ничего не боится. Потому что ничего не чувствует. дохлый февраль, “00:01” Завтра Тяню семнадцать. Он хочет сбежать, а некуда. Он столько забыл — не сосчитать. Время смешалось в одну рычащую бездну из ударов, ожогов, противостояния, трупа веры и мёртвого тела надежды. Любовь даже не появлялась. Он хочет отдохнуть, а некогда. Телефон, отключенный в кровавом декабре, валяется где-то в дорожной сумке. Под грудой бинтов и пластырей. Под могилками надежды и веры. Тянь помнит, как сидел около него. Как отчаянно набирал и со злостью сбрасывал заученный назубок номер, уверенный, что не вернётся, что скорее умрёт. Молил: позвони мне, малыш, ну же, позвони, забери меня отсюда, пожалуйста. И — ни одного пропущенного. Он хочет рыдать, а нечем. Смертельная усталость въедается в лицо углём, выворачивает колени, пожирает до костей. Тянь больше не может. Неужели он настолько плохой сын, что отец улыбается, когда наблюдает, как он корчится на ринге, как плюётся кровью, как дохнет на глазах. Тянь так хочет, чтобы Шань пришёл сюда, наорал на него по-шаневски и ушёл. — У меня встреча, у тебя — бой. Готовься к вечеру, Хэ Тянь. Тянь не отвечает. Встречи в полночь к хорошему не приводят, и на секунду, вроде, даже становится страшно. Потом Тянь валится на диван, исчезает под олимпийкой и закрывает глаза. Так совсем не страшно. — Выспись. Я позову горничную, снотворное на холодильнике. — Покури и ложись спать, — тихое воспоминание, и Тянь умудряется улыбнуться. Разбитые чашки стоят немало, но кому какое дело, если их волшебный треск успокаивает нервы? Горничная приберёт осколки. Седая красивая женщина ласково смотрит на Тяня: — Не пораньтесь, господин Хэ. И Тянь, развалившийся на диване, весь в синяках и порезах, едва не смеётся от абсурдности. — Вымой номер полностью, я заплачу. — Хорошо, господин Хэ. Он скользит к её сумочке, оставленной на гардеробном шкафу, и крадёт её зарядку. Нужно было сделать это давно. Нужно уничтожить этот мир, где отец дёргает за верёвки на его теле, потому что хватит. Душа теплеет, когда память подогревается знакомым: ‘привет, идиот’. Привет, Шань, привет-привет-привет. Господи, как долго Тянь был один: голос вычистился из его головы практически бесследно. Зачем-то ускользнул, угас. Кто-нибудь, подбросьте в рот поленьев, сожгите в его зубах весь ёбаный лес, только верните хотя бы эхо. Верните шум. Верните пульс. Верните мир. Да. Пора вернуть тот мир, который при встрече захочется обнять. Случайно бы не задушить его. я ведь всё ещё нужен тебе? Но потом, когда Тянь включает телефон для звонка Чэну, подкуривает сигарету и держится за фильтр пластмассовыми пальцами, его мир (который он жаждет увидеть) бьёт молотком в висок. И котёнок внутри царапается от безысходности. ни одного пропущенного. ну как же так, рыжий?

***

— Где Рыжий? Всё скурено, выпито, на кухне пахнет освежителем воздуха. Чжань чуть ли не обливается им, чтобы избавить стены от запаха сигарет. Выходит заебись. — Ушёл рано утром. — Зачем? — В смысле? — Чжань тот тип, который не догоняет, какие дикие насекомые роятся у Тяня в голове. Спасает Цзянь: — Не беспокойся, он всегда провожает на работу свою маму. Где-то возле рельсовых путей завелась стая собак. Месяца два уже, наверное. — Ясно, — Тянь сгребает бутылки и банки в пакет, чтобы вынести мусор. Кокетничает (по-дружески) с Цзянем. Оба ржут, как гиены, над похмельем бледного Чжаня, скрипят пачками, создавая шум для его пульсирующей головы. Классненько быть живым. Тянь не курит — тошнит сразу. Молча тащится до студии, минуя заснеженные улочки, остановки, греясь под ласковым солнцем. Хромает, ну и ладно. Хотя бы не смертельно. Наверное, нужно искать работу. Попросит у Шаня совета, тот, бесспорно, превосходная ищейка. В студии он открывает шторы, закидывает куртку, вымазанную снежными комьями и льдом, в стиральную машину. Осторожно переодевается в тёплое и сухое. Стоит парочку секунд. Просто стоит. И дышит. Медленно, потому что по привычке. Потом достаёт из рюкзака баночку джема (чудесная кислятина из киви). Неспешно садится на диван, не скрывая боли — ему до писка больно держать спину ровно, горбиться и сидеть, даже тупо сидеть. Тянь с хрустом открывает крышечку. Любуется блестящим джемом. Улыбается почему-то. — Привет, идиотский подарок Шаня. И всё с ним хорошо.