Sorry sis

― Прости, сестрёнка. Ломает ухмылка губы. Максин от ярости задыхается, наблюдает, как усмешка напротив становится ещё шире и самодовольней. Такой насмешливо-ироничной. И день начинался вроде неплохо, и в школе особо не попало от преподавателей с их проклятыми табелями и никому не нужными наставлениями. И солнышко светило, весна в самом разгаре, скейтборд под рукой, что ещё нужно для счастья? Для счастья немного, а вот для его полнейшего омрачения ― «всего ничего». Один грёбаный человек на пути простого девчачьего, мать его, с ч а с т ь я. Единственный, кто мог вообще выбить Максин из колеи и даже не дать толком подняться, просто нанести следующий удар. Аккурат под дых. Всегда внезапный и абсолютно точный. Метко бьющий в цель. Максин с шумом выдыхает; взгляд исподлобья ― точно кинжал; она жалеет, что не может причинить хоть сотую долю того, что чувствует, своему заносчивому братцу. Желательно, физически. Но Максин слаба. Не морально, нет. Но всё же. И Билли это знает. Давит на больное, не стесняясь лишний раз и за руку схватить, до отметин на запястьях и предплечьях. Поди объясни потом кому, что это ― так, со скейта упала, чёртов пустяк. Да к тому же, не один раз. Потому Максин и остаётся острый язык использовать в качестве оружия, раз уж по силе она ему явно уступает. ― Что молчишь? ― С усмешкой тянет Билли и смакует гласные, разбивая по слогам проклятое имя: ― Ма-а-акси-и-ин. Макс зубы стискивает, с такой злобой, что слышит их скрежет. Она отворачивает голову, идёт прочь, к стене поближе, так, чтобы прошмыгнуть мимо быстро и ловко, как делалось уже не раз. Но в следующую секунду её с силой швыряет в сторону. Максин ошалело смотрит перед собой, и всё, что видит ― это белую майку, обтягивающую напрягшиеся мышцы. ― Ты что, не слышишь меня? ― Зло выдыхает кто-то на уровне её лба. Макс не сразу осознаёт, что это Билли. Обычно, таких фривольностей он себе не позволяет. Впрочем, с годами, сдерживать свою ненависть к рыжеволосой девчонке, вечно мелькающей где-то на горизонте, ему становилось всё труднее. Ярость скапливалась, точно лава, где-то глубоко внутри. Клокотала, рвалась наружу янтарным снопом искр. Нет-нет, да и высвободится. Билли знал, да и Максин догадывалась. Поэтому собирается с мыслями, насколько это возможно и зло бросает ему: ― Чего пристал? В школе закончились малолетки, на которых можно было бы выместить всю свою злобу? Макс порывается уйти, даже руку от себя его отталкивает, но Билли вовремя возвращает рыжеволосую назад. ― А что, у тебя другие планы, сестрица? ― Ехидно бросает он ей в лицо, и снова жёстко впечатывает в стену обратно, в обмен на попытку сопротивления, да так, что голова Максин дёргается в сторону. ― Совсем сдурел? ― Кричит она ему в лицо. ― Со своими девушками себя так веди, но со мной не смей! Максин запястье с силой вырывает [чёрт её знает, откуда берётся эта сила], и Билли даже на шаг назад отступает от такого рвения. Но вовремя берёт себя в руки, вновь подаваясь вперёд, с ироничной улыбкой. ― А что это мы за девушек переживаем, а? Ревнуешь, сестрица, что всё внимание не тебе уделяю? ― Билли голову чуть вбок наклоняет, скользит глазами вдоль юного девчачьего лица, останавливаясь на губах. ― Или им завидуешь? Максин вспыхивает, от ярости задыхается. Становится на носочки, чтобы хоть как-то сравнять эту разницу в росте, что мало у неё получается, и смотрит прямо ему в глаза, ненавидяще. ― Да я скорее себе язык отрежу, чем когда-либо скажу тебе хоть слово о ревности. Да и вообще, ― Макс откидывает голову назад, и пламя играет бликами за её спиной. ― Чему тут завидовать? Их писклявому крику, доносящемуся из твоей комнаты, пока родителей нет? Такое чувство, что ты их там режешь, ну, правда, Билли. ― Усмехается Макс и скрещивает руки на груди. Она смотрит на брата нарочито-небрежно, заломив бровь. Билли же следит с интересом, с извечной ухмылкой на губах, которая становится лишь шире при последних словах Максин. Он подаётся чуть ближе, так, что она инстинктивно назад отдаляется. Билли взглядом скользит по Макс снизу вверх; языком проводит по нижней губе, замечая, как рыжеволосая шумно сглатывает при этом движении, и говорит: ― Знаешь, сестрица, девушки могут кричать не только от боли, ― он наклоняется к ней ещё ближе, так, что пламя её волос лижет его скулы, и шепчет в самое ухо: ― Во всяком случае, не со мной. Ладонью в стену, на уровне её рыжеволосой макушки, другая же кладётся на плечо. Или не совсем на плечо? Чуть ниже, ближе к сердцу движется медленно, и Билли сам, блядь, не понимает, как его рука в долю секунды [минуты?] оказалась на её груди. Он слышит стук её сердца, быстрый-быстрый. Глубокое дыхание, заставляет эту клетку с бьющейся в нём пташкой ритмично подниматься и опускаться, вверх-вниз, вверх-вниз, снова и снова. «Какого чёрта?!» Почти что выкрикивает он сам себе, заставляя очнуться. И откуда это ёбаное возбуждение?! Билли сам с себя охеревает, смотрит оголтелыми глазами, и, кажется, чувствует вкус чужой кожи, как если бы он её коснулся. Она мягкая и нежная, точно персик, и пахнет осенним ветром, вперемешку с дождём и красной рябиной, он знает. Но откуда, чёрт побери, ему это известно? Билли смаргивает наваждение, отрывает взгляд от бешено поднимающейся и опускающейся грудной клетки Макс и встречается с её взором. У неё распахнуты глаза от удивления, девчонка практически в полуобморочном состоянии, он мог бы в этом поклясться. И где-то в этой весенней листве притаился жгучий страх. Но не он вызывает интерес и азарт охотника у Билли. А то, что где-то там, на самой вершине малахитовых граней, затаился отчётливый призрак желания. И Билли не прочь был бы заняться этим исследованием поподробнее, вот только Максин всё как всегда портит своим замечанием. ― Девушки. ― Макс усмехается и кивает, натянуто улыбаясь. ― Может, с девушками всё так и есть. А с дамами постарше дела обстоят сложнее, не так ли? Билли не верит своим ушам. Смотрит прямо, не отрываясь и не моргая. Он не ослышался? Судьбой и грёбаным папашей навязанная сестрица действительно сказала ему в лицо то, что сказала? Он из ступора выходит секунд за десять; океан зелени перед глазами воспламеняется так живо и ярко, что Билли щурится, выдыхая сквозь зубы: ― Ах ты, мелкая… Билли на шаг отступает; Максин, словно учуяв наиболее уязвимый момент, вырывается из плена его рук, ярким солнечным светом бьёт в глаза, вынуждая щурится, и юркает ему под руку. ― Сука. ― Завершает начатое предложение Билли под аккомпанемент с грохотом захлопывающейся двери, и бьёт кулаком в стену, туда, где ещё минуту назад ярко горел огонь золотистых волос «горячо любимой» сестры.