Опавший лист с парой строчек, смятый лапами пробегавших собак

Крики труб отзвучали, сны наконец утихли, Капитан, твой "Миссури" потерян меж острых льдин. Говорят, серафимы плачут в небесном вихре. Потому ли над миром два века идут дожди? Говорили, вода растопит и злость и бедность, Смоет раны с покровов пока что живой Земли. Но, как прежде страдает, губит себя, как прежде, Неразумная плоть, заключённая в корабли. Капитан, что за важность - быть постоянно первым, Будто есть ещё цели и кто-то, кто к ним идёт? Будто где-то есть кто-то, не потерявший веру, Не раздавленный монстром, сжимающим хрупкий борт. И сигнальные вспышки, алые птицы моря - Не полуночный призрак ослабленного ума. С морем проще смириться, чем с бесконечным горем, Углубляясь в себя, невозможно достигнуть дна: Только падать и падать, лёжа в пустой каюте, Слушать звон якорей, зацепивших кремлёвский шпиль, Слабый клич альбатроса (как же он бесприютен!), Знать, что он, как и ты, никогда не найдёт земли. В непрерывном полёте скоро оставят силы И солёная патока смоет остатки дум. Сон остался лишь сном, исчезнувшим в год прилива, Вместе с ярким Нью-Йорком и каменным Катманду. Капитан, ты всё знаешь, но расстилаешь карты На прогнившем столе под шипение мокрых крыс. Открываешь Завет (представь, ты настолько старый - До сих пор его помнишь) и шепчешь под нос: проснись. Снова в клетке каюты твой воспалённый разум Расстаётся с причалом тем жарким июльским днём. Тебе машут, командос, ждут твоего приказа, И срывается с губ: "Мы вернёмся и всё вернём". Но во что же ты веришь? Разве в мечту о силе? В путеводные звёзды, зарытые в облака? Голубей и ворон, несущих в когтях оливу, Ворох старых легенд или карты в своих руках? Сквозь нависшую ночь идёт по воде "Миссури" И испуганный юнга на палубе бьёт в набат, Он глядит, как на юге, взрезавший недра бури, Искривлённой дугой поднимается Арарат.