Опавший лист с парой строчек, смятый лапами пробегавших собак

      Слишком зыбок туман, задремавший молочной завесой на ступенях крыльца и оставшийся там навсегда. Он висит покрывалом над сумрачным заспанным лесом, над ручьём, над садами, где я собирал виноград. Он скрывает в ладонях мерцание маленькой свечки за несмазанной ставней, втеснённой в бревенчатый сруб. И узнав её контур в холодных огнях человечьих, я опять улыбаюсь.       Играть в человечью игру оказалось несложно, но слишком тревожно и больно, обнимая людей, знать, что каждый из них обречён видеть двойственный мир, разделённый на равные доли. Даже я его вижу, хоть я тут вообще не при чём. Как далёк мой приют за ручьями лесов заповедных, как горящая свечка теплом отдаётся в груди! Я вернусь к ней потом — одержав над врагами победу, став сильнее и старше и вспомнив, зачем уходил. Для чего сбросил шерсть, скрыл чарующий голос, который был единственным голосом, коему лес доверял, если сколотый ключ от дверей в мои тайные норы не сумел подойти к человечьим закрытым дверям.       Нет, я здесь не при чём. Я учился подглядывать в окна металлических башен и пить разведённый бензин, на случайных попутках ползти вдоль границы востока, где огни автострады горят в придорожной грязи. Здесь беззвёздная синь самолёты качает в кровати, и в глазницах прохожих неоновый сполох сбоит. Я не знаю, что сделать, не знаю, что должен сказать им, чтобы мёртвое солнце опять возвратилось в зенит, чтобы город сумел отпустить своего постового. По гудящим хайвэям, стряхнув удушающий смог, я ушёл бы от них, подобрав подходящее слово — пренебрёг бы дарами и им не отдал ничего. И исчезнет мой след под протектором первой же фуры, под подошвами кед, отбивающих в лужах даймстоп.       Но пока что я здесь. Мегаполис тревожный и хмурый, отражающий в стёклах осколки межзвездных костров — он навис надо мной. И, смотря в него в поисках правды, вижу свечку за ставней в жужжании медленных пчёл, где мой старенький дом обвивает лоза винограда, в неизвестной вселенной за гулким весенним ручьём.