Сто лет прожитых зря

Это было похоже на ломку наркомана. Каждый раз отвлекаться на еще один день, на еще одну ночь, еще один год, в надежде на то, что его отпустило. На то, что это ремиссия, а не рецедив. Но каждый ебаный раз это оказывалось рецедивом. Максин Мэйфилд была его личным возвращением к истокам, что-то вроде того библейского яблока, символа блядства, соблазна да и всех человеческих грехов разом. Или змеем-искусителем. Ну, типа того. — Здравствуйте, чего хоте… Билли. Макс открывает ему двери отчего дома, с синими тенями, что залегли у глаз, в болтающейся на плечах кофте на три размера больше. А хотя…она же носила эту кофту раньше? Он видел Макс на школьной фотографии в ней, Джонатан тогда заснял всю компанию у кованых ворот. Неужели она настолько переживает? — Ну да, Билли, старик Билли, Билли-заноза-в-твоей-чудной-заднице Харгроув, — он лениво растягивает губы в улыбке и раскусывает подушечку жвачки, потому что отец ненавидел запах сигарет. Старая привычка. — Давай без шуток, братишка, — Макс горько усмехается и пропускает его в дом. — Молока нет, есть кофе и Винстон. — Давай Винстон, терпеть не могу кофе, — фыркнул Билли. Макс швыряет ему пачку на кухонный стол, прикуривает от конфорки и садится на старый плетеный стул. Ее нервно потряхивает, сам дом выглядит серо и безжизненно. И пока они молча курят, он глядит пытливо на Максин, которая прячет взгляд в полу, вспоминая, каким же ветром его занесло в Хоукинс, в проклятое болото, из которого не убежать. Хоукинс — он как мухоловка, чертов плотоядный цветок. И Билли никогда не верил в сказки Стивена Кинга, где существуют города, высасывающие жизненные соки, в которых все время творится неведомая хрень. Но Хоукинс был именно такой, даром, что он вовсе не в штате Мэн. Этот город безукоризненно серый, он сначала притянет тебя запахом стабильности, а потом ебнет очередным монстром или трагедией. Билли, черт возьми, клянется. Когда он свалил учиться, с ним не случалось абсолютно ничего плохого. Обычная жизнь, свои взлеты и падения. И только в Хоукинсе всегда все идет по пизде. Макс позвонила ему вчера ночью, захлебываясь слезами. Папа таки ударил маму, так сильно, что кажется, на смерть. Папа под следствием, мама под капельницей. Друзья разъехались. Родственников нет. Есть Билли, который ничто, так, сбоку кривое кружево на платье, которое с радостью оторвали. Запаска на багажнике. И все-таки, она вспомнила именно о нем. Не о своем негре, ни о девке со сверхспособностями. Она заперлась дома и ждала брата. В какой-то степени, Билли это льстило. В какой-то степени, ему было глубоко похуй. В какой-то степени, он обосрался от страха за названную сестру, пока ехал, жал газ сутки не переставая, но никогда не подаст виду. — Рассказывай, засранка. Зачем сорвала братика с очередной сессии? — он спрашивал с привычной издевкой, усмешкой и снисходительностью. Билли не собирался ее жалеть. Успокаивать. Потому что он знал, что ей это не нужно. Макс сейчас нужна была отрезвляющая пощечина нормальности от сводного братишки, который покажет ей, что жизнь идет дальше, что все могут выжить. Ведь мать Билли тоже переебало отцом. — Все хуево. Ты все знаешь. — Ну да, в общих чертах. Хоппер мне уже все распиздел. Но я спрашиваю не об отце. Я спрашиваю тебя. Как ты? — Я…Я блять все ненавижу, сука! — Макс нервно кидает сигарету в пепельницу на столе, и Билли задумывается, как же часто она курила последние несколько дней. И как часто спала. Воздух был сизый, сизый и пропахший пеплом. -Я не могу спать, не могу жрать, я боюсь даже открыть дверь, ведь может вернуться твой блядский отец, и ебнуть меня, и я никак не могу от этого отделаться! Макс кричала и плакала, она трясла рыжими кудрями и билась в истерике, впиваясь пальцами в волосы. Как только она закончила свою тираду, резко обмякла на стуле, тупо хныкая. — Я так хочу чтобы все закончилось, оказалось хуевым сном…я проснусь, мне снова четырнадцать, ты везешь меня в школу, мы сремся по дороге, и я тусуюсь с четырьмя полудурками и девкой с телекинезом все перемены…почему все должно быть так сложно, Билли? За какие ебучие грехи? У Билли пересохло в горле. Впервые в жизни они вот так. Не дерутся, не подъебывают. Макс просит его совета. Как настоящего брата. Как это делают все младшенькие. — Я…не знаю, Максин. Правда. Просто говно случается. Оно всегда случается. — Да. Случается, — повторяет она эхом и начинает беззвучно плакать, потому что сил не осталось. Билли знал, что рано или поздно она поймет, что Хоукинс — это вампир, что жрет каждого в этом месте. И что она умрет здесь, если останется. — Слышь… Макс. Макс. Макс, кончай реветь! Она не прекращала. И тогда Билли пришлось сделать самую мерзкую вещь в его жизни, как он сам подумал. Макс из прошлого оторвала бы ему голову. Он подошел и взял ее на руки. Боже, какая же она была тощая. В последний раз Билли поднимал ее во время ссоры год назад. Тогда Макс бросилась на него с кулаками, и ему пришлось ее как-то остановить. Она тогда плюнула ему в лицо и убежала, а Билли Харгроув сидел на крыльце и понимал, что мелкая заноза в его жопе выросла до размеров полена. Сейчас было хуже. В миллиард раз хуже, груз ее слез и горя был тяжелее веса реального тела. Билли практически согнулся под ним, но Макс вцепилась ему в джинсовку, громко и в голос рыдая в плечо. Билли понес ее в комнату, продолжая прижимать к себе. Билли думал опустить сестру на кровать и по-быстрому свалить, пока ничего не случилось. Дать ей порыдать всласть в одиночку. Макс ненавидела проявлять эмоции на людях, а тем более перед стариной Билли, который высмеивал любой ее проеб, просто потому что. Потому что он больше ничего не умел. — Билли… Останься. Он не успел уйти. Не успел даже убрать руки. Пришлось просто сесть на кровать. И только через час, проплакавшись, она бессильно уснула. Вцепившись онемевшими пальцами ему в предплечья, никуда не пуская от себя. Возможно, думал Билли, это и было ей нужно. Ощущение мнимой безопасности. Хоть какой-то. Только чтобы поспать. А на утро ей полегчает, и Билли снова сможет уйти в ремиссию, не видеть ее и не слышать. Настоящим чудовищем всегда оказывается человек. Не тот ебанутый монстр, терроризировавший город. Не полчища телевизионных зомби, которые жрали всех и вся. Всегда человек. Максин Мэйфилд пережила локальный Апокалипсис, развод родителей, она перетерпела все без слез и истерик. Но испугалась до бессоницы обычного психа, неуравновешенного мужчину за сорок. И Билли ее понимал. Его собственная мать успела уйти, собрать вещи, сменить паспорт и сбежать, туда, где никто не найдет. Сделала все ради безопасности. Мать Макс так не сумела. И умерла. Билли узнал первый. В час ночи примерно он с Макс на руках — отцепиться не было возможности — подошел к телефону в коридоре и ответил на звонок из больницы. Билли нестерпимо хотел курить, отвратительно болела голова, и он не знал, что теперь делать. Отца посадят, это сто процентов. Хоппер обещал, а уж если он обещает, в лепешку расшибется, но сделает. Макс будет в безопасности. Ее сожрет собственная голова. Ей не хватит сил выкарабкаться. Билли хватило, просто потому, что у него всегда была злость. Злость и желание выжить, во что бы то ни стало, чтобы насолить отцу и всем мачехам, которые только появлялись. Макс же переебало со всех сторон, и ее нельзя оставить. Билли завыл, выдыхая дым. Только он поверил, что все наладится, что он наконец-то сбежал. Но Макс снова падает к нему в руки, снова нуждается в защите и поддержке. Только теперь она просит этого сама. Она ворочается в руках Билли, он промахивается мимо пепельницы. На кухне тесновато, на стуле вдвоем тем более. Макс открывает глаза, трет их кулаками, сворачиваясь клубком на коленях Билли. Ерзает, зараза. — Хули проснулась? А ну спать, пиздюк, — бормочет Билли, не вынимая сигареты изо рта. — Тебе тоже нужно поспать, — насупилась Мэйфилд. Похожа на мышь, которая переела крупы. Билли тянет ржать. — Не сегодня, сова. — Я не сова! — Сова, сова. Спи блять, пока не прихлопнул, — шутливо запугивает он, вдруг замечая, как Макс вздрогнула. Он понимает, что зря так сказал, после того, как Макс слезает с его коленей, садится на дальний угол стола и закуривает нервно. — Эй…ты чего? — Ничего, — сжимает губы сестра. — П…прости, короче. Я же в шутку. — А отец твой так не шутил. Он просто так делал, — она грустно улыбается и смотрит ему в глаза, прямо и жестоко. Блять. Билли порывисто встает перед Макс, и прижимает ее к себе. Сигарета прожгла плотную джинсу, Харгроув поморщился, но не отстранился. — Я обещаю тебе. Все. Будет. Нормально. Завтра же, уедем, заживем. Пропьем печень, будем шарахаться по борделям с тобой, поступишь в университет, все будет классно. И отец нас там не достанет. Никто не достанет, — Билли продолжал горячечно шептать подобный однообразный бред, лишь бы успокоить дуреху, не дать ей пропасть в голове. Она молчала какое-то время. А потом просто спросила в лоб. — Значит…мать умерла, да? Билли кусает губы и ничего не говорит. Он ненавидел объяснять такие вещи. Нет ничего хуже, чем быть плохим гонцом. С отвратительными новостями. Он только надеялся, что Макс его не прихлопнет в порыве ярости и бессильной злобы. Схуднуть-то схуднула, а мышцы почти наверняка все еще при ней. — Я не хочу на ее похороны. Я не хочу на суд. Я не хочу никуда. Давай свалим прямо сейчас. Билли был не против. Хоукинс давил, даже тогда, когда он провел в городе меньше суток. И когда они сложили вещи первой важности, закинули сумки на сиденья машины, Макс подошла к дому. Полила крыльцо бензином. И подожгла его. Билли жал на педаль газа, гнал прочь из города, и стоило Хоукинсу скрыться из виду, как плечи Макс расслабились. Он надеялся, что сможет ее вылечить. Что превратит свой рецидив в ее ремиссию. Что в город никто больше не вернется. Что все решат, что они сгорели, умерли, нет их больше. Они сменят паспорта, страховку и сдохнут для всей Индианы. Запах гари преследовал Билли до границы штата. Потом он бесследно исчез. Смерть постоянно ходила за ним по пятам, дышала в спину, умоляла пойти с собой. Но Билли вылез. И придется тащить еще и мелкую засранку. За окном мелькали огни новых городов. Макс спокойно спала. Смерти больше нет.