Сто лет прожитых зря

      Уезжали налегке.       То есть, совсем налегке. У Макс — зелёная спортивная куртка, которую они успели схватить с вешалки у входных дверей; у Билли чуть больше — запасная джинсовка в машине, парочка сокровищ в бардачке и заначка под сиденьем. Из документов только его водительское удостоверение и копия паспорта, из самоконтроля — только сосредоточенно вперившийся в дорогу в никуда взгляд.       Пахло гарью, и от этого запаха Билли по-настоящему затошнило. Пот скользнул солью на губы, и он судорожно облизал их, чувствуя, как запах дыма обвивает и его, и всю машину. Это от Макс: свернувшись клубочком сзади на пассажирском, она перебирала в руке свою курточку и хныкала, жалко так, совсем по-девчоночьи. Кончики её пальцев были в копоти; Билли передернуло и он спешно отвёл взгляд от неё.       Перед глазами — картинки калейдоскопа: отец вновь бьёт его, Макс кричит на мать, а затем как по волшебству на Ниле Харгроуве вспыхивает куртка, а на Сьюзан — платье. Они стали похожими на фениксов: взмахивали горящими крыльями, горланили что-то душераздирающее на птичьем, танцуя колдовской танец смерти вокруг стремительно начинающей гореть мебели. И Билли наблюдал бы за торжеством безумия ещё долго, как завороженный ребёнок, если бы не жар, опаливший щеку, и Макс, рыдающая и вопящая от ужаса посреди всего пиздеца, ставшая его катализатором.       Наверное, он впервые в жизни сделал что-то действительно хорошее: схватил её, пушинку совсем, и выбежал из горящего дома к машине, с холодным рассудком и ни секунды не медля.       Куда, как, зачем. Вопросов было много. Больше всего хотелось ущипнуть себя, со всей силы, до кровоподтека, и очнуться в комнате, когда до школы оставалось бы минут десять. Вместо этого он гнал по черному в темноте шоссе, прорубая тот светом фар; гнал как никогда, вперив до упора педаль газа в пол, сжимая руль до затекших пальцев. И не проснуться, даже не ущипнуть себя — время поджимало, и если хоть ненадолго отвлечься, их догонят вызванные соседями копы.       — Эй.       Пробует впервые за безумные сорок минут сказать слово. Макс не реагирует: рассматривает свои пальцы, будто впервые их видит. Сопля под носом качается маятником, затем противно падает ей на коленку. Билли морщится и, глядя в зеркало, повторяет с нажимом:       — Эй! Все в норме?       Макс вздрагивает как от удара. Между бровей пролегает складка; Билли ненавидел эту складку, эту отметину вечного раздражения, что появлялась у людей при первом же разговоре с ним. У отца была такая же.       Была.       — Макс, блять, отвечай или…       — Или что?       Теперь вздрагивает он да замолкает. Нет больше перезвона тонкого голоска, истеричного, веселого или злого. Макс, исподлобья глядя на него, говорила как курившая всю жизнь старуха, как наглотавшаяся воды утопленница. Кто угодно, но не как испуганная маленькая девочка.       Со взглядом волчицы.       — Или… получишь, — пожевав губу, вздыхает Билли.       Она вздыхает тоже, с надрывом, и замолкает: минутное облегчение. Билли снова грубит, для профилактики, Макс отвечает на отъебись: оно и правильно. В общем-то по-другому и не умеют. Они ведь не команда и уж точно не семья; всё это осталось пепелищем в Хоукинсе, костями разрушенного кукольного домика.       Грубость, угроза, запах гари, въевшийся в волосы — это их норма, их личная иллюзия стабильности. На ней можно жить и двигаться дальше, как машина из последних сил живёт на топливе и рвётся вперёд, по дороге в Ад.       Через некоторое время темно-зеленая полоса деревьев по обе стороны кончается, они выезжают на пустое шоссе, почти за черту города. Недалеко виднеется коричневый стенд: «Вы покидаете Хоукинс». И Билли сводит живот: пока, ненавистный городишко. Или даже прощай. Билли мечтал уехать отсюда так долго, так страстно, тогда почему ему так противно и кошки скребут на душе? Будто у него отобрали что-то очень важное, что-то сравнимое с жизнью.       Останавливаются у мотеля. Неоновая стрелка испуганно мигает, стоит голубой камаро замереть около неё. Билли бы не терял время и ехал дальше, но Макс ныла, хватаясь то за голову, то за живот: выброс суперсил или что там у неё было, вымотал её. Но держалась всю дорогу Макс молодцом: то ли боялась будить лихо в Билли, то ли боль занимала все мысли, но она ни слова не сказала, пока Билли сам не решил остановиться, чтобы поесть и, если повезёт, купить лекарства.       — Дерьмо, — пересчитывая купюры, шипит себе под нос он. Или еда, или лекарства, одно из двух, потому что сбереженных в тайне ото всех денег все равно не хватало. А ещё нужен был бензин, и жилье, и всякое девчачье дерьмо для Макс… Билли сам себе удивляется: столь хладнокровен он был после произошедшего. Словно бы не на его глазах отец горел живьем; словно бы не его мачеха вопила, пока огонь раздирал ей кожу и волосы.       Может быть, Билли давно ждал этого где-то в глубине души. Он же больной сукин сын, который изо всех сил хотел показать отцу, что тот не прав, что Билли ему не собачка, что Билли может дать отпор.       Но он никогда не хотел впутывать во все это Макс. Особенно так.       Жизнь — ебанутая штука, и Билли не перестанет никогда ей удивляться, раз за разом разыгрывая партейку в шахматы с судьбой. Тебе мат, Харгроув.       — Сиди здесь, — не глядя бросает ей, но Макс вдруг испуганно выпучивает глазищи и почти кричит:       — Нет! Я с тобой! Я не хочу оставаться одна, пожалуйста!       — Ты себя видела? — раздражённо рычит Билли в ответ и окидывает её взглядом: потрепанная, дурно пахнущая и по меньшей мере похожая на жертву маньяка. — Хочешь, чтобы нас скрутили и пригнали копов? Сиди здесь.       — Билли, пожалуйста…       Плачет. Билли ненавидел бабские слезы, а слезы Макс ненавидел вдвойне. Но из-за её заплаканной веснушчатой мордашки что-то надрывается в грудине, как никудышная гитарная струна. Он вдруг чувствует себя совсем маленьким и лежащим посреди океана: плещется на ленивых волнах трупиком, а вода заливает уши, унося его все дальше и дальше, в горизонт. Билли млеет под волнами и наклоняется ближе, как никогда спокойно говоря ей:       — Я вернусь, Макс. Честно. Оставайся в машине.       И Макс тотчас успокаивается.       Это всё, что требовалось — знать, что хоть одного человека она не отпугнет. Что ей есть за кого хвататься.       Билли покупает в магазине пачку крекеров, воду и обезболивающее. Скудно, но делать нечего. Вернувшись на парковку, он видит Макс, сидящую прямо на земле, привалившись спиной к машине. Рыжие пряди костром сияли в полутьме, и это зрелище, наверное, могло бы напугать, но Билли только отметил, как сильно спутались её волосы.       — Мне оставишь, — бросает он вместе с крекерами, и Макс на автомате ловит снизу пакет.       Она кивает и принимается за еду. Билли курит, прислонившись к машине и оглядывая мотель, за зашторенными окнами которого, наверное, продолжается жизнь: кто-то спит, кто-то смотрит телек, кто-то трахается. И нет никакого упоминания о двух взрослых детях, чьих родителей они сожгли сами: Билли подлил керосин ссорой, а Макс чиркнула спичкой.       В какой-то степени его это устраивало: стать привидением, живым мертвецом.       — Спасибо.       Макс тычет ему в ногу пакет, ерзая на горячем асфальте. Глаза загнанного волчонка таращатся на него снизу вверх, как на архангела какого, спустившегося с рая помочь заблудшей душе. Вот ещё. Билли наклоняется, бросает короткий взгляд на пакет крекеров и дёргает Макс за рыжую прядь. Для профилактики, чтобы не забывала, — они не команда. И они не семья.       — Всё сожрала, засранка.       — Неправда!       — Ага, а что это за две жалкие крошки? Знаешь, теперь мы катастрофически на мели, и такого нахлебника мне не надо.       Маленькая девочка сменяет волчонка, и вот уже глаза Макс наливаются свежими слезами. Она отдаёт почти полную на самом-то деле пачку крекеров и незаметно утирает щеки.       Билли почти стыдно.       Он ведь как никто другой знал, насколько паршиво осознание собственной ненужности.       Подумав, Билли небрежно кидает ей на ноги пачку сигарет вместе с зажигалкой. Опекун из него — никакой, но он и не подписывался, правильно?.. Макс не решается брать сигареты: она просто таращится в свое расплывчатое кривое отражение в зажигалке, черное, похожее на лохматого монстра, и пытается осмыслить произошедшее.       — Бери. Жрать пачку уже не заставлю, — разрешает Билли, нарушив паузу. — Может, так тебе… ну, полегче станет.       Страх еще остался на коже потом на лбу и по спине, а также зверски болит голова, и только из-за боли Макс нерешительно берет пачку в руки. Те дрожат так сильно, что Винстон падает обратно на ноги, но в конце-концов вытащить зубами одну сигарету получается. С зажигалкой сложней — Макс вновь хочет заплакать, когда чувствует запах гари от волос и пальцев.       Щелчок, искра, спасительный горький запах. Раньше было мерзко, теперь Макс счастлива, что может перебить чем-то осевшую на ней вонь огня и смерти. Она горбится, наклоняет голову ниже, чтобы волосы занавесили ее и спрятали от Билли, затем лихорадочно трясущимися пальцами приставляет к губам сигарету и вдыхает. Тошнит. Макс держится.       — Черт, — кашляет она. Билли, видимо, замечает как она позеленела:       — Выплюнь, раз не умеешь, дурная.       Она не отвечает и выкуривает сигарету почти полностью за жалкие пару минут.       Молчат. Куда, как и зачем. Почему. Что делать. У них больше нет ни дома, ни семьи. Укрыться у друзей не выйдет, это риск и для них, и для самих друзей. Макс же — бомба замедленного действия, рядом с ней находиться смертельно опасно.       Билли падает наземь рядом и втягивает в лёгкие никотин.       — Давно ты?..       — С рождения, — Макс смотрит вперёд и жутко улыбается уголком губ. — Мать пыталась узнать у врачей, что со мной творится, но они не верили. Потом по церквям водила, гадалкам…       Пауза, которую портит шёпот сгорающей бумаги в сигарете.       — Что-то не очень помогло.       — Ага. Не помогло.       Помолчали. Макс берет уже третью сигарету, чей запах отлично перебивал все остальные. Билли ест крекеры и курит, гипнотизируя фонарь справа, под которым жужжала мошкара. Билли представляет хрустальные воды океана, солёный бриз, трепавший его светлые кудряшки в детстве; вернуться бы туда да так и остаться, отменив время и посылая нахуй и жизнь, и смерть.       — У тебя есть еще кто-нибудь? Макс?       Она дёргает плечом и глубоко затягивается.       — Отец. Но он во Франции, с новой семьёй, и мы не созванивались с… С того момента, как мать связалась с Нилом.       Билли ожидает, что его скрутит от упоминания этого имени, но на деле он лишь приподнимает бровь. Макс — убийца его горячо нелюбимого папочки, это очевидно и непостижимо правдиво; её бы ненавидеть, оставить здесь выживать самой, пока не подберут полицейские или маньяки или кучка зомби. Но рычание отца звенит в голове, как пресловутый голос совести: смотри за ней, Билли.       Посмертная просьба, и как такое не исполнить.       — Что теперь делать, Билли?       Почему она спрашивает у него? Билли же не знает. Но больше некого. У них обоих остались только они сами и два трупа, навсегда поселившиеся в кошмарных снах.       Они ведь не команда, не друзья и не семья. Нет и ещё раз нет, глупость, которую мать Макс и отец Билли старательно навязывали им как гадкую манную кашу детям. Но почему-то Макс смотрит взглядом маленькой девочки, не знающей, что делать, и только большой старший брат расскажет.       — Покурим и в путь. Воду не тратить, следующая остановка не скоро. И не реви — раздражает пиздец.       Макс облегчённо вздыхает и даже улыбается; огонёк фонаря мигает три раза, прежде чем они оба встают и садятся в машину. Они отменили границы, вырвали столпы и в прямом смысле сожгли каждый мостик в прошлое. Они никогда не были семьёй, да и команда из них никудышная. Но у них появился шанс стать друг для друга кем-то ещё.