Сто лет прожитых зря

      Это всегда случается так. Внезапной вспышкой, всполохом огнива, таким длинным и размашистым, будто птица-феникс крыло расправила. Оно всегда неожиданно, но постоянно в своей неизбежности.       Он царапает колени глубоко, до мяса. Под ногтями — кровь и жесткие темные волоски. Всё запеклось, застыло одной безобразной массой на пальцах, и теперь Билли щедро размазывал грязь по ногам, желая выскрести из себя если не душу, то хотя бы первый слой эпидермиса.       Его тело уродливое; он просто знает, он видит это так же ясно, как свет божий. Макс, конечно, может долго и сладко пиздеть о том, что бугры шрамов не заметны, что они украшают мужчину и бла-бла, но Билли не нужны ее лживые оправдания. Они оба прекрасно видят, насколько он изуродован, и оба знают — следы травм не украшают никого. Они лишь пугают и имеют единственное гадское свойство напоминать о вещах, о которых вспоминать не хочется.       Возможно, в нем говорит задетое эго. Возможно, всё это тщетные попытки спроецировать психологические травмы на физику и залепить пластырем несчитанное количество внутренних шрамов, оставленных родителями или телками. А возможно, он просто сходит с ума.       Вода такая горячая, что по коже разливается насыщенно-красный, а пар поднимается к потолку волнами. Билли скребет ногтями волосатые бедра, каменный после тренировок живот, исшрамированную грудную клетку, — на последнем отдергивает руки, словно в огонь их сунул. Вот оно. Тот самый всполох, настигающий бессменно и безошибочно, охуенно точный механизм его вытраханного разума. После него кипяток кажется не опаснее прохладного ручейка.       Билли дышит. Ему ничего не осталось кроме этого грузного дыхания захлебнувшегося в воде дурачка. Он пытается представить себя в лучшем положении, на месте человека через два часа, когда его отпустит, когда он вымоется, запахнется в полотенце и уйдет в комнату, спать без сновидений, пока не затрезвонит будильник. Он пытается убедить себя в том, что эта хуйня неизбежна, но хотя бы бывает скоротечна; пытается «вытащить из себя негатив максимально экологичным способом». Кажется, о чем-то таком говорил его психотерапевт, доктор Беннет. Хороший, к слову, мужик; это Макс настояла чтобы Билли пошел к нему. Рыскала по объявлениям и частным клиникам в поисках терапевтов исключительно мужского пола; знала, что он не послушает одну из тетушек с телека, что сидят в набитом купленными грамотами кабинете, в дорогущем твидовом костюме и с фальшивой улыбкой на по-клоунски накрашенном лице. Макс вообще хорошо его знает. И это бесит.       В жизни Билли было всего две женщины, к которым он прислушивался. Одна бросила его, когда ему было десять лет. Вторую звали Максин Мейфилд.       Он думает весело: вряд ли под «экологичным способом» доктор Беннет имел в виду рвать на себе кожу и волосы, стоя под 50 градусами воды. Но Билли нравится выделяться во всем, что он делает.       Какая-то наиболее воспаленная часть сознания со злым удовольствием подмечает, что о да, в выпендрежах он преуспел — похитил и убил n-ое количество человек, прожил несколько месяцев в другом измерении, перетрахал половину старшей школы Хоукинса, преподшу по социологии и сводную сестру. Завидный послужной список, достойный треш-романа в духе Хантера Томпсона. Билли пытается улыбнуться, но выходит некрасивый оскал. Как же его заебало собственное ебаное уродство.       Макс без смешливости говорит: ты поправишься. Она не врет, а всерьез считает, что он не настолько пропащий человек. Что он человек. Порой Билли невозможно бесила ее доброта. Как будто случившееся с ним — с ними, — не более чем досадная оплошность, вроде сломанного пальца или ОРВИ. Как будто с этим можно справиться, замести под коврик, свернуть его и выкинуть на помойку за мотелем, в котором они выживают уже хрен знает сколько лет.       Но сейчас ее нет здесь, она допоздна на работе. И Билли с ужасом осознает, что без нее вынести этот коврик не сможет.       Он привык что в моменты, когда его накрывает пожаром, Макс рядом. Зарывается мозолистыми пальцами в волосы, массирует голову, никогда не бормочет что-то девчачьи тупое и, как бы ей показалось, успокаивающее; она всегда молчит, угрюмо поджав губы и насупив брови, и кладет кудрявую голову себе на грудь. Билли тогда трясет, он воет ей в шею, царапает и мнет себя, реже — ее. А Макс терпит, ни жестом не выдавая, что ей больно или страшно. Она никогда его не боялась, ни монстром, ни человеком, и ее бесстрашие часто отрезвляло эффективнее кипятка.       А сейчас он один, тет-а-тет со своей головой, с этой шкатулкой Пандоры, из которой выползают самые хуевые катастрофы человечества. Вариантов запереть их в дальний ящик не представляется. Он пытался по разному: таблетки, водка, секс, штанга или мяч до посинения, учеба или работа до тех пор, пока не умрешь от усталости. Освободишься. Но феникс — сучья птица, которая неизменно воскресает из праха. И из пепла Билли она восстает с завидной регулярностью.       Он может надеяться только на время. Оно ведь ограничено? Да. Всегда было. Скоро отпустит. Не может не отпустить.       Билли сползает по кафелю, скрутившись в клубок на дне ванной. Вода хлещет по открытой спине с яростью ниагарского водопада; жжется, но все же не настолько, чтоб помогло. Он бессильно лупит по ржавой эмали ребрами ладоней, рычит злобно и затравленно, точно бешеный медведь. Плечи дрожат, правда, совсем не угрожающе-медвежьи.       На короткую секунду у Билли получается визуализировать руки Макс, обвивающие его шею. Плацебо, имитация. Он жалок, пока пытается наебать собственное тело.       Безрезультатно.       Побочка уничтоженной психики — привязанность. Билли знает, что стоит Макс уйти, и его окончательно размажет, и никакой доктор Беннет не сможет ему помочь. Пока Макс существует где-то хотя бы на периферии, он может продолжать борьбу, он сможет вызубрить каждый урок терпения боли, он может пытаться поверить в то, что он не урод. Когда — не если — Макс уйдет — его прикончит. Билли, на самом деле, с нетерпением ждет этого дня.       Он видел его в кошмарах: Макс смотрит в его лицо своим фирменным пронзительным взглядом, мучительно долго открывая входную дверь. Делает шаг — и тает, будто оазис в пустыне, оставляя Билли в одиночестве в пустом черном пространстве. Таким образом подсознание готовит его к неизбежному финалу, чтобы в час икс его психика (или то, что от нее осталось) сумела устоять. Он забавляется — даже подсознание пытается в самообман.       Билли крепко зажмуривается, шумно вдыхая-выдыхая в дно ванны. Док соловьем заливал: пробуй считать про себя и представляй вещи, которые делают тебя счастливым. Предсказуемо, что перед глазами вместо бесцветного фона век вспыхивает рыжая копна волос; Билли страдальчески хохочет, вминаясь пальцами в нагрудные шрамы. Жаль, отца рядом нет — его старик обожал напоминать Билли о том, как он жалок. А еще он бы занял мысли и тело Билли болью от кулаков, простой и понятной, выбил бы сложные мысли об Изнанке и Макс. Билли предпочтет считать удары по лицу, чем солнечных зайчиков в волосах Максин Мейфилд.       Нет, он обязан выкрутиться. Есть же средства-антистрессы? Обычные пластиковые игрушки, что мнешь в руках или кладешь под спину, вытягивая позвоночник. Билли видел их в шоу об аэробике, горячо обожаемом Максин. Они важны, но не необходимы; с ними проще, но и без них ты способен функционировать; они — привычка, но не пагубная. Билли хочет верить, что его пессимизм напрасен и Макс — всего-навсего временный антистресс, пусть и с багажом совместных переживаний. Она зона комфорта, из которой пора выбираться. Она ничем не лучше сучек, бросавших его, и бросит тоже. Ему просто надо придумать иной выход, справиться, вот сегодня, самому. Именно.       И тогда побочка превратится в очередное воспоминание. Билли стискивает зубы, твердо намереваясь успокоиться самостоятельно, не представляя ее рядом с собой.       Вокруг паровая завеса, густая и душная. Немного кружится голова, но туман здорово наполняет нос и рот, ползет в черепушку и отбирает у мозга шанс припомнить вкус инопланетного яда. Билли делает глубокий вдох, длинно и медленно выдыхает, вызывая по ручейкам тревожную рябь. Шум воды забил уши, и ему почти не слышно голосов, орущих в застенках черепной коробки: Хизер, ее родители, другие люди, у которых были семьи, планы и будущее. Их вопли остаются неуслышанными за бурлящим потоком, чему Билли бесконечно благодарен, настолько, что мог бы заплакать.       Ему также не слышно рычание демогоргонов. Впрочем, они напоминали о себе иначе — по-спрутски склизким фантомом, ползающим внутри, по органам и костям. Билли хватается за запястье правой руки, напрягая ее так, чтобы выступили вены; он с ужасом ждет, что они почернеют и тело превратится в тюремную решетку. Однако его рука не меняется: она красноватая от жара, но человеческая, и Билли в пустом облегчении плачет, сгребая волосы на затылке в кулаках.       От плача становится немного легче, потому что за рыданиями ему совсем не слышно криков жертв и голоса древнего демона, не слышно смеха матери и рева отца, не слышно ничего. Кроме.       Макс пару дней назад напевала новую песню Мадонны, пока готовила ужин. Дурацкий поп-шлягер в ее исполнении теперь крутится в его голове, как заевшая пластинка. Легко прорывается сквозь толщею пара, пробивает стену самообладания, и Билли разочарованно стонет. Не вышло самому, черт подери.       Он злится. Винит себя, что позволил ей пробраться так глубоко в душу и превратить его в ничтожество окончательно. Винит отца, который безумно влюбился в женщину по фамилии Мейфилд и, видимо, по крови передал сей навык сыну. Винит Хоукинс, который безвозвратно изменил их. Винит каждую минуту своего существования в том, что она не последняя.       Макс в его голове допевает песенку, хихикает и светло улыбается; она нежная до одури и он задыхается в ее нежности, и это не просто красивый речевой оборот — Билли захлебывается воздухом и приподнимается, дико кашляя и пытаясь вдохнуть, но горло будто стянули леской, а в нос забилась горячая вода. Дышать нечем, всё. Последнее, сука, отобрали. Он бьется головой о бортик ванны, орет в бессильной злобе, сжимает ладонями виски, надеясь раздавить ни на что негодную голову. Дышать станет необязательно, если мозг брызнет на стены, точно сгнивший арбуз. И Макс заткнется, и заткнутся мысли. Он скинет оковы раз и навсегда.       Только так. Другого выхода нет. Или жить дальше, в пустых надеждах на ремиссию, или не жить вообще.       Невидимое щупальце монстра щекочет ребра, обвивает легкие и сердце, ползет по кишкам, врастает в сухожилия. Билли стискивает челюсти до скрипа, ломает ногти о кафель; зажмурившись до белых мушек под веками, он считает, от одного до трех, от трех до десяти, от десяти до пятидесяти. Он не хочет вспоминать, но вспоминает счастливые мгновения жизни, которые мог бы пересчитать по пальцам одной руки, и которые неизменно связаны с Макс и ее нежной улыбкой. Не помогает. Не помогает. Не помогает.       Уилл Байерс, школьный друг Макс, тоже пережил нападение демона. Он говорил, что таблетки от такого вмешательства не существует и что воспоминания всегда будут дышать трупным запахом тебе в затылок. Он предупреждал Макс в письмах, что похищенные люди остаются в дне своей пропажи навсегда. Билли думает, что он умер в тот вечер, когда его утащило во тьму сталелитейного завода, и шутки про зомби давно не шутки. Просто Уилл умер и переродился в относительно счастливого человека, а Билли так и остался гниющим трупом, охочим до чужих мозгов. Своих-то вообще не осталось.       Как же это заебывает. Ощущать. Оно в нем скребется, внутри, очень глубоко. Оно поразительно напоминает любовь к матери и к Макс — живое, пульсирующее и перманентное, граничит с ненавистью, но никогда не смешивается с ней. Оно существует само по себе и никуда не денется до самой смерти Билли.       Он пытается запихнуть в легкие дыхание и переводит плывущий взгляд на бритвенный станок на краю раковины: запотевшее лезвие отразило желтый свет ламп. Он уже умирал, второй раз будет не страшно. Макс уйдет, как все прочие женщины, и никто не станет по нему скучать. Так, может, нахуй бы всё это?       Билли тяжело дышит в духоте, его клинит от смешанных чувств, а разгоряченное тело мелко подрагивает. Он оживает лишь в тот момент, когда словно из-под воды доносится крик Макс:       — Билли, я дома!       Звон ключей, стук каблуков по полу. Она вернулась с работы, ищет его. Билли не отрывает взгляд от лезвия бритвы; это будет забавно — полоснуть себя по глотке прямо сейчас, когда она так близко и может его спасти, но не успеет. Это настолько восхитительная шутка, идеальная подъебка суки-судьбы, что Билли почти решается и отрывает одну из ладоней от стены. Выпендриваться он, видит бог, умеет.       Макс подходит к ванной, видимо, почуяв неладное. Была у нее странная способность чувствовать приближение пиздеца. Она дергает круглую ручку двери, а когда та не поддается, вопрошает:       — Билли, ты там?       Он облизывает нижнюю губу. Ответить ей и в тот же момент вскрыть себе горло? Она ничего не поймет, а он сдохнет с развеселым бульканьем давно уже не дышащего горла, не успев возненавидеть себя еще сильней.       — Билли! Какого хрена ты там делаешь?       Ее голос напряжен, но пока не испуган. Она дергает ручку, зовет его. Билли молчит. Он оседает обратно в ванную и прислоняется затылком к стене, запрокинув голову.       Дыхание выравнивается с каждым стуком в дверь и выкриком Макс в тишину.       Отпускает. Охереть можно, его отпускает. Билли в ужасе от того что ему нужно так мало, чтобы выбраться из этого дерьма. Просто ее присутствия. Немыслимо. Он вновь задыхается.       — Харгроув, блять, если тебя там скосил запор, можешь хотя бы отстучать по стене азбукой Морзе прощание, — рычит Макс, хлопнув по двери со всей силы. Билли закрывает глаза и улыбается. Смех брезжит с глубины травмированного организма как аномальный свет со дна марианской впадины.       — Я знаю что ты там, недоумок! В любом случае, если ты не ответишь, я пойду и сама съем ту гигантскую офигенную пиццу, которая сейчас лежит на столе!       Угрозы Макс ребяческие, но сказаны с максимальной серьезностью. Билли может в подробностях представить ее красные от злости щеки и надутые губы, дарящие самые сладкие поцелуи на свете.       Она барабанит по двери еще минуту, потом затихает. Билли приоткрывает глаза и хрустит затекшей шеей. Он остыл, и теперь тело покрывалось влажными мурашками холода, но встать и обернуться полотенцем не разрешают трясущиеся конечности. Билли счесывает едва заросшие царапины, пуская свежую кровь; читал как-то в книжке, что индейцы занимались кровопусканием, дабы изгнать из тела демонов. Что же.       — Билли, — неожиданно тихо, едва не молит Макс. — Билли, что случилось? Открой мне… Пожалуйста.       Билли мычит неразборчиво, но уверенный почему-то, что Макс всё-всё понимает.       И да, Макс больше ничего не спрашивает. Торопливо бежит по квартире — ее крошечные шажочки напоминают птичье сердцебиение; дверная ручка дрожит, крутится, в замке что-то отчаянно скребется, а потом дверные петли податливо скрипят и в ванную прорывается свежий воздух. Билли жадно втягивает кислород и с больным удовольствием улавливает в нем цитрусовые духи Максин.       Она появляется в мутной комнате огненно-алым силуэтом, в красной униформе официантки, с волосами, стянутыми в высокий хвост и каблуками подаренных им на первую зарплату туфелек. Ничего не говоря, шагает к нему и присаживается у ванной на корточки, вытянув руки и коснувшись ладонями его лица. Билли лениво моргает, разглядывая ее взволнованную мордашку.       — Давно? — спрашивает Макс тоном медсестры, охаживающей пациентов.       — Не знаю. Час или два.       Макс хмурится. Гладит подушечками пальцев его щеки и напряженную линию челюсти. Это так приятно, точно по лицу прыгают бабочки. Что-то из детства, которого у него не было. Внезапная легкость ошеломляет перенервничавшее тело; Билли будто обдолбался кокаином и марками одновременно, но ему даже нравится. Нет ни ненависти к себе, ни жалости, ничего вообще: пустота и Макс посреди нее, как одинокий фонарь на улице в три ночи. Приятно.       Макс нащупывает царапины, старые и новые шрамы, ссадины. На ее бледных пальцах блестит кровь. Макс отстраняется, подползает к шкафчику под раковиной, выуживает оттуда вату и йод. Промокнув прохладным лекарством, проходится воздушными движениями по его кровящим ранкам. Она не выглядит напуганной или раздраженной — армейская строгость в каждом движении, словно ее отправили выхаживать солдатов на фронт. Выкидывает в раковину окровавленную вату и тянет Билли за руки; он подчиняется, кряхтя выгружает следом за ней никудышное тело. Его еще потряхивает, но с прикосновениями Макс тремор удается взять под контроль. Во рту стало ужасно сухо и он жестом показывает Макс, что хочет выпить воды.       Пока он глотает поток воды из крана, она убирает медикаменты и подготавливает полотенце. Обтирает его выгоревшие кудри, закутывает его рубцовую грудь, как маленького. Его мать делала так, когда он ребенком выбегал к ней на берег, сплошь покрытый мурашками и соленой водой. Приятно. Убийственно приятно, не должно, блин, быть так. Билли смотрит на нее не моргая, потому что боится, что она окажется всего лишь предсмертной галлюцинацией старых воспоминаний. Каковы гарантии, что он не полоснул-таки по горлу бритвой? И стоит закрыть глаза, он очнется в чернеющей пустоте — опять.       Макс протягивает ему ладонь. Билли смотрит на маленькую розовую руку, кукольную совсем, испачканную его кровью. Повязаны, значит; значит, в черноту ему нельзя и она тоже, походу, не растает как морок при всем желании. Макс нетерпеливо вздергивает бровь.       — Пойдем со мной, Билли. Мне это нужно.       И он идет.